На солнечной поляне весны и осени возвышается таинственный парк, где грохот армейских боевых машин заменяет шепот лесных водителей и тревожный перестук отцов-разведчиков. С 17 сентября 1941 года, когда канонада начала свирепствовать издалека, парк превращается в тайное место, где встречаются разные люди: солдаты, агенты, диверсанты, каждому по собственной причине прибывающие на этом земном круговороде....
Неужели наши войска отступили к городу? Такого не может быть, кто-то же должен сопротивляться…
Он побрел к дороге, ориентируясь по памяти, теряясь в догадках — как долго он сможет пройти?
Несколько раз возобновлялось кровотечение, он делал остановки, перематывал бинты. Больше всего хотелось лечь и уснуть, но такой роскоши он себе позволить не мог. Березин брел, пока хватало сил, потом опускался на колени, полз.
В стороне стреляли, рвались гранаты, мины. Гудели самолеты. Несколько минут он лежал в кустах у дороги, дожидаясь, пока проедут немецкие мотоциклисты.
Он подобрал раздвоенную на конце жердину — она больше походила на костыль, чем винтовка, «СВТ» забросил за спину, двинулся в чащу, обходя заросли кустарника. Ближе к рассвету он окончательно обессилел, выполз из леса к дороге, съехал в канаву, где и потерял сознание.
Очнулся лейтенант Березин, когда по дороге брело выходящее из окружения подразделение красноармейцев.
Рядом с телегой брел вислоусый ефрейтор, иногда лениво понукая уставшую лошадь.
Обернулся ефрейтор, когда разразился густым кашлем, что-то крикнул отставшим. Колонна сильно растянулась.
Березин попытался подняться, опираясь на жердину.
— Товарищ старший лейтенант, здесь наш! Офицер, кажется!
К нему подбежали несколько человек, попытались поднять, начали спрашивать, кто такой, откуда? Он не мог отвечать, только хрипел, разъезжались ноги.
— Товарищ старший лейтенант, да он не жилец, куда его? — проворчал кто-то. — У нас и без того телега перегружена…"
"Березин начал возмущаться, кричал: да что вы понимаете! Он полон сил, может воевать, дайте только время отлежаться! На самом деле он только сипел и кашлял.
— В телегу его, мужики… — донесся сквозь звон в ушах чей-то дрожащий голос. — Нельзя бросать, живой же…
Вспышки сознания были краткие, нечеткие.
