Автор
Взгляд был занят снегом и метелью, но внутри подъезда пульс становился еще быстрее, а сердце дрогнуло от той ужасающей симфонии холода и ветра. Метель ревела через окошко, превращая мир за его кромкой в холодную картину, где каждое движение казалось вызовом невидимому стене....
Мне жаль тебя, — говорю, поджав губы. — Ты так свято верил в то, что я поведусь — как осел на морковку. Но не угадал. Потому что даже близко не понять тебе того, что я испытывал с ней. Того, что она мне дарила безвозмездно.
Но даже здесь ты смог все опорочить. Пробудить во мне самые дерьмовые стороны! А теперь… можешь гордиться своей работой.
Я вижу замешательство и поражение в глубине его глаз. И мне этого достаточно.
Я уже отступаю к двери на уверенный шаг, когда отец неожиданно решает снять все маски.
— Думаешь, я тебя не понимаю? — бросает с осуждением мне в спину. — Прекрасно понимаю, сынок. Только думал ты умнее и не хочешь ей такой же судьбы, как у твоей матери!
Я резко замираю и медленно оборачиваюсь, предупреждая его своим взглядом.
— Я ведь тоже любил ее, — признается, и его губы едва растягиваются в горькой ухмылке. — Так же как ты преешь от этой девчонки, любил! Но от крови своей. сынок, ты никуда не денешься. Или же ты просто законченный эгоист и не достоин своих предков.
Он направился к мини-бару. где без энтузиазма выбрал себе выпивку. Небрежно плеснул в бокал и залпом осушил его. А я все это время волчий взгляд с него не сводил.
— Было время, когда и передо мной встал выбор. Самрат. Тяжелый и неравнозначный, — новый глоток и отстраненный взгляд в пространство, как будто он прямо сейчас вернулся в то время. — И я сделал его. Я выбрал семью, а не свое увлечение!
Кровь мгновенно закипает в венах. Не должен был он. Не с таким заходом.
Дверь в кабину тут же с грохотом распахивается и два амбала при строгом параде кидаются к нам.
— Стоять — сдавленно рявкает отец. потому что вдох не может сделать под моим натиском.
Парни неуверенно тормозят, но уходить не торопятся.
— Исмет Мурато…
— На выход орда, — велит непреклонно. — Без вас разрешим.
Унылые морды нехотя покидают помещение, а я с рыком отшатываюсь от отца как от прокаженного.
— Не смей говорить о ней, — предупреждаю стальным тоном. — Ты никого и никогда не любил кроме себя! Иначе бы язык не повернулся назвать ее увлечением.
— Много ты понимаешь, — выплюнул он, продолжая подпирать стенку спиной. — Думаешь, у тебя что ли было бы по-другому?!
Он так ядовито усмехается, что у меня поджилки начинают трястись от ярости.
