Какое-то время Кошке удавалось тащить Яну чуть ли не на себе, но та все тяжелее висла на ней. И вдруг остановилась, схватилась за живот:
— Все, не могу. Больно. Иди одна, я тут посижу.
— Мне все равно. Больно очень. Пусть лучше убьют.
«Черт бы побрал эту идиотку! Как не вовремя ей приспичило рожать!»
Сзади, в туннеле, послышались выстрелы. Потом шаги, хриплое дыхание. Кто-то догонял их. Кошка ждала с ножом в руке. Шаги приближались, по характерному кашлю она узнала Седого. Он подошел, пошатываясь, словно пьяный. Прохрипел:
— Почему вы здесь? Сказано — уходите!
У него на губах пузырилась красная пена.
— А где… — она хотела спросить про Сергея, но он понял по-своему:
— Пашу не уберег. Что я Ивану скажу?
«Вряд ли ты этого самого Ивана когда-нибудь еще увидишь», — подумала она, но ничего не сказала. Вместо этого выдавила:
— Не знаю. Ранен, убит — какая разница? — хрипло пробормотал он и опустился на шпалы. — Ты вот что… тут, в рюкзаке у меня возьми, что тебе причитается. Там больше, чем достаточно. Спаси хоть девчонку. Ведь ее ребенок — Ванькин внук. Все, что останется от него…
Тут Яна как раз застонала. Кошка попыталась ее осмотреть, а когда вновь повернулась к старику, он уже не дышал.
«Действительно, какая разница? Мы все умрем рано или поздно», — подумала Кошка. И для очистки совести сделала последнюю попытку уговорить Яну, хотя понимала — бесполезно:
— Ну, попробуй хоть немного пройти. Иначе умрешь.
— Уж лучше умереть, — пробормотала та.
— Дура! — с отчаянием сказала Кошка. — Чего ты с нами потащилась, если знала, что вот-вот родишь?
— Ребенок, — невнятно пробормотала Яна.
— Колька… Он бы его убил… Ребенка… Или продал. Ему младенец не нужен. Он сам так говорил.
«Интересно, — думала Кошка, — почему нас не догоняют?» Она сидела возле стонущей Яны и пыталась помочь ей, как могла. Сколько прошло времени? Она не знала. Наконец, в руках у нее оказался пищащий скользкий комок, а Яна лежала, и кровь текла из нее струей. Ничего нельзя было сделать. Еще через полчаса лишь комок у Кошки в руках подавал признаки жизни, слабо попискивал. И она мысленно попросила прощения у мертвой Яны, что завидовала ей.
Она сняла с умершей рубаху, разорвав по шву, и завернула в нее ребенка. Потом взяла рюкзак Седого, обшарила его карманы, все патроны забрала себе, взяла и флягу, и нож — все, что могло пригодиться.
Что теперь делать? Никого из тех, кого она должна была довести до места, не осталось. Они умерли, они все умерли из-за того, что связались с ней. Нашли бы другого проводника — может, остались бы живы. Она проклята, и лучше бы ей умереть тоже. Но это всегда успеется, а сейчас надо уходить. Но как быть с ребенком? Он, наверное, тоже вот-вот умрет, хотя пока и шевелился.