Прихлебывая отдающий грибами пенистый напиток, она пыталась осмыслить все, случившееся с ней за последнее время, но мысли разбегались, и сосредоточиться никак не удавалось. Все заботы этого бесконечного дня словно вновь навалились на нее.
Еще утром их было несколько человек. Они хотели только узнать про девушку, а потом уходить куда-нибудь в безопасное место. А теперь все остальные погибли, а нее на руках грудной ребенок. И что с ним делать, непонятно.
Кошка далеко не в первый раз видела смерть вблизи, и давно уже научилась не принимать близко к сердцу чужие беды. У нее и своих было достаточно, до которых тоже никому дела не было. Но в этот раз, как она ни старалась уверить себя, что все это ее не касается, было почему-то ужасно больно — словно защитная броня дала трещину, и теперь сердце саднит.
Жаль было Яну, дурочку бестолковую, — хотя, если та и вправду боялась за жизнь своего ребенка, другого выхода, кроме как бежать, у бедняги не было. Безумно жаль было Рохлю. Кошка вспоминала, каким беззащитным он выглядел там, на станции, накануне их похода на Третьяковскую. Только увидела нормального человека — чуть ли не впервые в жизни — и тут же его убили. Если бы он остался жив, не пришлось бы сейчас ломать голову, что делать с его ребенком. А может, наоборот — у нее вместо одного младенца на руках оказалось бы два, большой и маленький. Впрочем, ее бы это не испугало. А он бы беспечно говорил ей: «Ну, ты лентяйка»… Кошка шмыгнула носом — такую боль причинило это воспоминание.
«А ведь в самом деле, — пришло ей в голову, — этот ребенок абсолютно никому не нужен и целиком зависит от меня. У него больше никого не осталось. Ну разве что, если я правильно поняла из слов Седого, дед на Красной Линии. Да вот только дед, во-первых, не подозревает о существовании внука, а во-вторых, кажется, враг народа, а у красных с такими поступают сурово…»
Кошка помнила совсем недавнюю историю с молодой женщиной, которую она несколько раз видела на станциях Ганзы. Звали ее, кажется, Виктория, патронами она сорила направо и налево, и трезвой Кошка ее видела редко. Пьяная, она громко хохотала, не обращая внимания на окружающих, висла на шее у мужа, и тому нередко приходилось тащить ее с гулянок на руках. Потом она пропала, а до Кошки дошли удивительные слухи. Дескать, Викторию на самом деле звали Ириной, и была она дочерью опального руководителя одной из станций Красной Линии. Отец ее то ли погиб, то ли бежал, а ее в итоге, по слухам, законопатили в Берилаг. Кошка слышала, что место это жуткое. Она не представляла себе, как выдержит заточение Ирина-Виктория — избалованная и капризная красавица с длинными светлыми волосами и точеной фигуркой. Тяжело такой придется в лагере.