После ядерной войны человечество выжило только в московском метро. Выжившие создали подземное общество с собственными законами и королевствами. Главный герой должен пройти через туннели и станции, чтобы найти надежду на спасение и узнать правду о мире за пределами метро.
– Петр Сергеевич? Умбах? Племянник я его…
– А вот я охрану щас… К людям в дом… Танька, ложки заперты?
– Да засуньте вы эти ложки… Дура…
Прошагал, оглядываясь на всякий случай, еще две двери.
– Петра Сергеевича не знаете, как найти?
– Эххм… Што?
– Умбах, Петр Сергеевич. Технарь. Дядька мой.
– Технарь? Дядька? А?
– Радист, кажется. Не тут проживает?
– Радиста не знаю. Эххм! Есть Петр Сергеич, который в театре инженером служит. Сцену который, ну… Ну?! Сам, что ли, не понимаешь?
– Где найти его, не подскажете?
– Там и ищи. Спроси вон. Ну? У директора, господи. Что ты как тупой-то?
– Счастья вам.
– Да иди ты в жопу. Ничего сами не могут. Молодежь, бля.
Из зала запиликали музыканты, разогреваясь. Артем сунулся ко входу – билетерша его чуть за руку не цапнула:
– Тут всех бесплатно пускать! Ничего святого не осталось! Хам! Это же Большой! Театр!
Пришлось обратно бежать, покупать билетик, расплачиваться патронами, которые ему покойники ссудили. Покупал, а сам по сторонам: где-то ведь тут, где-то среди гуляющих, среди приехавших на спектакль с Новокузнецкой или откуда еще угодно, со всего метро – рассеявшиеся две диверсионные группы. Где-то, притворившись театралами – подрывники. Где-то, может – и смертники, играющие, к примеру, в отцов семейств, а сами уже взрывчаткой обвязанные. Получат сигнал, что пора умереть за Рейх, пойдут, потея, к пограничным кордонам Красной Линии, поглядят на часы и одновременно бросятся напролом. А еще через пятнадцать минут из двух туннелей сразу ворвутся штурмовые бригады Железного легиона.
Посмотрел на часы.
Понял: если он все ко времени исполнит, будет как раз спектакль. Это не Артем так рассчитал; это Дитмар. Артем просто смог не умереть там, наверху, чтобы у Дитмара все по плану прошло.
А если Артем не станет ничего делать, Гомера вздернут. А на Театральную вместо фашистов красные войдут – и вместо сегодняшнего дня, завтра. Вроде и может один человек мир изменить, но чуть-чуть только; мир – тяжелый, как поезд метро, его особо не подвинешь."
"Опять метнулся к церберше, сунул ей билет в зубы; и еще ссыпал патрончиков ей в карман. От патрончиков у нее очки затуманились, и через туман ей не видно стало, что он в зал первым полез, до всей публики. Прошел мимо обоих красноармейских постов деловито, не заглядывая бойцам в глаза, не запоминаясь им. Забрался на сцену, сунулся лицом в бархат.
