После ядерной войны человечество выжило только в московском метро. Выжившие создали подземное общество с собственными законами и королевствами. Главный герой должен пройти через туннели и станции, чтобы найти надежду на спасение и узнать правду о мире за пределами метро.
– Ну скажи, что выйдешь сегодня… Скажи, что будешь играть… Сейчас и девчонки из кордебалета уже придут…
– Трахаешь там кого-нибудь, а? Зинку трахал?
– Боже, ну какие глупости! Я ей про искусство, а она мне… Зачем размениваться на мелких шлюшек, когда влюблен в приму?
– И что же ты мне тут про искусство, а, носорожина ты дрянная? Правду говори!
– Ты знаешь, как я сам устал от этого… От этого нейтралитета… От того, что искусство… Бла-бла-бла… Уже самому хочется лечь под кого-то… Понимаешь меня? Уже хоть под кого-нибудь.
– Не начинай. До спектакля осталось всего…
– Пусть красные, пусть коричневые, но пусть кто-нибудь один…
– Уж я тебя понимаю… Не надо.
– Надо.
– Не успеем.
Над ухом шикнули, и кто-то неуклюжий затоптался и закряхтел. Кто бы это и по чью душу ни пришел бы, он стоял сейчас под закрытой дверью – и жадно подслушивал. Было шесть минут до эфира.
– Успеем. Пусть уже кто-нибудь один. Кто придумал, господи, что искусство должно быть независимым?
– Ты мне ухо щекочешь. Аркаша.
– Кто придумал, что художник должен быть голодным? Идиот какой-то придумал.
– Согласна. И мне, знаешь… Уже хочется четкости. Однозначности. Жесткости. Хочется.
– Понимаешь меня, да? Пусть бы содержали уже нас, но пусть бы дали четкий кодекс правил, пусть бы цензора поставили – но один кто-нибудь. Тогда мы могли, например, «Трамвай» дать и «Чайку»… Или, наоборот, «Гамлета» и…
– Да! Да…
– В утешение, понимаешь? Искусство нам… С тобой…
– Тише… Вот так…
Стук в дверь.
– Добрый вечер! Аркадий Павлович! – голос был хриплый, низкий – и странно знакомый Артему.
– Кто? Кто там?!
– Господи…
– О, да и Ольга Константиновна там. Откроете?
– А… О! Товарищ майор! Глеб Иваныч! Какими судьбами? Сейчас… Сейчас. Чем обязаны? Открываем. Мы тут… Красили вот… Ольгу Константиновну. Перед спектаклем. Открываю уже.
Артем видел через щель: четыре пары подкованных сапог и шнурованные ботинки. Дверь раскрылась.
– О… Что происходит? Вы разве имеете право тут… С вооруженными людьми… Глеб Иванович! Это нейтральная станция! Мы всегда, разумеется, рады вам… Как гостю… Но что происходит?!
– В исключительных случаях. А сейчас как раз исключительный. Нам поступил сигнал. На станции скрывается шпион. Вот бумага. Все официально, от Комитета государственной безопасности. Известно, что он ведет незаконный радиообмен с врагом. Готовит диверсию.
Артем перестал дышать вовсе. Почему-то подумалось, что ведь ни у одного из четырех застреленных сталкеров наверху рации не было.
