В бескрайних улицах Москвы, где здания кажутся невероятно высокими и бездонно темными подземельями выстроены станции метро — только здесь жизнь продолжается. Здесь каждое слово приказа — святое, каждый человек настолько ценен, что даже запрет их проникнуть в опасную зону заставляет дрожать сердце каждого метрополитена. В этом мире обычных людей все еще существует угроза неизвестной силы — и только чьи-то приказы могут спасти мир от ядра неведомого врага....
– Мы дохнем тут! Мы опухоли растим! Зобы! Все ворованное! Еда… У своих детей крадем… Одежда… У мертвых… Месим друг друга… В туннелях! Красные… Коричневые… Это зря все! Все! Братцы! Зря! Себе подобных жрем! В темноте! Ничего не знаем! Все врут нам! Все! Для чего?! Чтобы – что?!
– А куда деваться? – крикнули ему.
– Наверх! Можно уйти! Можно спастись! Там выход! Сзади! В туннеле! Люк! Назад идите! Там свобода! Там! Наверх вылезайте! И куда угодно! Сами! Сами живите!
– Он хотит нас от Ганзы увести! – проорал кто-то назло.
Увидел черные зрачки стволов. Одного, другого. В него целились. А он не успел еще им рассказать. Заторопился.
– Вы зря сейчас погибнете! Погибнете, а никто даже не узнает! Там мир целый! А мы тут… Под крышкой! Мы передохнем тут до единого, а никто не узнает! Это все ни зачем! Уходите! Не надо! Назад!
– Грибов где взять?!
– Провокатор! – крикнули. – Провокатор он! Не слушайте, люди!
– Стойте! – Артем махнул рукой, но тут изнутри толпы плюнулись в него свинцом.
От того, что махал, отшатнулся от пули в сердце.
– Грибоооооов! – завопил кто-то тоненько.
– ГРИБООООООВ! – застонал народ.
Летяга смог Артема вытащить, выровнять, накрыть собой – за секунду до того, как толпа пошла.
– Последний раз! – рявкнул Свинолуп, но задние ряды его и не слышали, и не видели.
Краем глаза увидел через пленку, как Свинолуп хлопает пулеметчика по плечу, а сам бежит вверх по лестнице, на балкон, прочь со станции.
– Пустиииии! – сказала толпа пулеметчикам.
Летяга потащил Артема против людей – дальше от ограждений, дальше от стволов, греб изо всех своих медвежьих сил, а потоком их обратно притягивало, чтобы насадить на шипы, на вызревающие пули.
– Аааагонь!
Громыхнул пулемет, развернул жужжащие строки веером, скосил первый ряд. Артемовыми пулями скосил.
– Помилуй! – завизжал кто-то. – Помилуй, господи!
– Помилуй нас, господи! – застонал еще другой, женщина.
– Умрем тут! Помилуй!
– Там! Наверх! Уходите! Наверх! Не надо умирать! На свободу идите! – кричал им Артем, но тонул в разошедшемся, как электричество мгновенно – «Помилуй!»
И с этим плачем все тысячи надвинулись на ограждения, на пулемет.
– Помиииилуууууй господи!
Их не учили такому, поэтому каждый со своей музыкой говорил эти два слова.
