Вас это, вероятно, удивляет, но на самом деле она держалась с таким достоинством и уверенностью, что даже сила, подобная Аиду, сомневалась в себе и робела. Он любил ее всем сердцем и, хотя в поединке воль уступил Зевсу, не сомневался, что не сможет Персефону отпустить. Кроме того, он улавливал в ней нечто… нечто, дарившее ему надежду. Маленький отсвет ответной любви?
— Дорогая моя, — сказал он с нежностью, какая поразила бы любого, кто знал его. — Зевс взял верх — велел вернуть тебя в мир света.
Персефона вскинула бледное лицо и внимательно посмотрела на Аида.
Аид ответил серьезным взглядом.
— Надеюсь, ты не думаешь обо мне дурного?
Она не ответила, но Аиду показалось, что он уловил легкий румянец у нее на щеках и шее.
— Раздели со мной гранат — в знак того, что не таишь зла на меня.
Персефона вяло взяла из его протянутой ладони шесть зерен и неспешно высосала их терпкую сладость.
Когда Гермес прибыл, он обнаружил, что и его, бога-хитреца, и самого Зевса все же обхитрили.
— Персефона поела плод моего царства, — сказал Аид. — Заведено, что любой, вкусивший пищи в преисподней, обязан вернуться. Она съела шесть зерен, а потому должна возвращаться ко мне на шесть из двенадцати месяцев в год.
Гермес склонил голову. Он знал, что все так и есть. Взяв Персефону за руку, он повел ее прочь из подземного мира. Деметра так обрадовалась дочери, что мир тут же покрылся цветами. Этой радости суждено было длиться полгода: через полгода, в согласии с неумолимым законом природы, Персефоне пришлось вернуться под землю. От тоски Деметры из-за этого расставания деревья сбросили листву и на весь мир наползла омертвелость. Через полгода Персефона возвратилась из владений Аида, и круг рождения, свежести и роста возобновился. Так возникли времена года: осень и зима — горе Деметры из-за ухода дочери, весна и лето — праздник возвращения Персефоны.
Сама же Персефона… ну, похоже, ей в равной мере стала постепенно нравиться и ее жизнь внизу. Полгода она была не узницей Аида, а довольной царицей преисподней, возлюбленной спутницей, вместе с супругом повелевавшей краем смерти. На остальные полгода она превращалась в смешливую Кору плодородия, пыльцы, плодов и проказливости.
Мир обрел новый ритм.
В отличие от большинства ее родственниц — скромных, трудолюбивых нимф, прилежно занятых уходом за ручьями, омутами и руслами рек, вверенных их заботам, — за Салмакидой водилась репутация нимфы суетной и праздной.
