Рука Хоука вдруг обхватила все полушарие груди целиком, а большой палец продолжал гладить сосок…
— Лгунья, — сказал он, поддразнивая девушку; его серебристые глаза приблизились к ее лицу…
— Ничего! Я ничего не чувствую! Вы не можете силой вызвать желание!
— Да, но в данном случае в этом нет необходимости. — Другая рука Хоука сжала вторую грудь, и острая волна наслаждения пронеслась по телу Александры. — Ну же, признайся, разбойница… — прошептал он. — Признайся, что тебе это нравится. — Он медленно и очень осторожно опрокинул ее спиной на траву и положил ногу на ее бедра.
Александре показалось, что его голос прозвучал как-то неровно… Она напряглась, стараясь отодвинуться от него, напуганная тем, как загоралась ее кожа, как закипала ее кровь от его прикосновений. И смутно, как во сне, она поняла, что их тела начали битву, древнюю, как мир.
Он пытался оседлать ее, и каждый дюйм его мускулистого тела дрожал… но его настойчивость лишь пробудила к жизни упрямую гордость Александры, и ярость, и желание сопротивляться…
Она закрыла глаза, чтобы Хоук не заметил зажженного им огня. Но все равно она продолжала ощущать его… и ощущать теплый мускусный запах, принадлежавший только Хоуку и никому больше, и горячее дыхание, шевелившее ее локоны, и темную силу желания, исходившую от мужского тела…
Это было мукой и пыткой. И, словно поняв это, Хоук замер, обнимая ее за талию и прижимая ее бедра к траве своей ногой. Она еще раз попыталась вырваться, но это было бессмысленно, и они оба это знали. Александра чувствовала себя маленьким ночным зверьком, попавшимся в когти безжалостного хищника.
Неожиданно Хоук чуть передвинулся, и Александра почувствовала его теплое дыхание на своей груди. И ее затопило горячее наслаждение, когда язык Хоука коснулся ее жаждущего соска. Александра вскрикнула, ошеломленная тем, что происходило в ее теле.
— Нет!.. — простонала она, но ее протест потерял смысл, потому что в ту же секунду Александра страстно выгнулась в руках Хоука. А он продолжал искусно ласкать ее языком, влажным и твердым, обжигающим кожу…
— Ты скажешь мне это, — шептал Хоук. — Я добьюсь твоего признания, видит Бог.
Она содрогалась и извивалась под ним, но сама не знала, почему это делает: то ли чтобы избежать его прикосновений, то ли чтобы ощутить их острее… Юное тело Александры пылало и снаружи, и изнутри, пробужденное к чувственности искусными ласками.
А Хоук снова и снова заставлял ее тело изменять своей хозяйке, предавать ее, пока она наконец не закусила изо всех сил губы, чтобы подавить готовый вырваться наружу стон. Губы Хоука доставляли ей изумительное наслаждение, такое острое, что оно граничило с болью.