Прерывистый, полный отчаяния звук, вырвавшийся из горла толстяка, заставил Хоука вспомнить других людей, которых он душил и убивал, — людей, которые рвались через португальские равнины так, словно ничто в мире не могло остановить их движения… Уж там-то он повидал жестокость. Но это было естественным на полях сражений. И все же, когда он увидел, как бессмысленно издеваются над перепуганной крестьянской женщиной, это оказалось свыше его сил. Там, в Португалии, он впервые услышал, как трескается человеческий череп от удара камнем… Да, это было ужасно — и почему-то радовало…
И сейчас Хоука вдруг снова охватила яростная жажда убийства. Его жирный пленник бился у него в руках, но Хоук не замечал этого, потому что он умчался мыслями в тот знойный пыльный день в Вимейро и его окружали ядовитый запаха страха и стремление убивать… И воспоминания так опалили Хоука, что он забыл обо всем остальном.
Тот солдат-француз был молод и самоуверен и почти одного роста с Хоуком, и с ним было трое соотечественников… И они были слишком заняты тем, что кололи штыками деревенскую девчонку, а потому и не слышали, как приблизился Хоук, и он уложил троих прежде, чем они успели понять, что происходит.
И остался только один. Но он был вооружен и доведен до отчаяния, а Хоук был безоружен. Казалось, мгновения растянулись в часы, пока они кружили, подбираясь друг к другу. Хоук дважды пустил кровь французу — просто затем, чтобы разжечь его как следует; а потом, сделав ложный выпад, выбил багинет из рук врага.
А то, что последовало затем, было тошнотворным и незабываемым… в ушах Хоука снова прозвучал глухой треск человеческого черепа, разбитого камнем.
И теперь Хоуку страстно захотелось снова услышать этот звук. Его кровь кипела, и он видел перед собой лишь глаза Александры, полные ужаса. Толстяк тщетно пытался вырваться, пытался глотнуть воздуха…
— Нет, Хоук! Вы же убьете его!..
Удивленный Хоук посмотрел на напряженное, бледное лицо девушки, не понимая страха, звучавшего в ее голосе. Она должна радоваться, черт побери! Разве она не понимает, что он сражается за нее?
— Боже, Хоук, прошу, остановитесь! Прислушайтесь, пока еще не поздно!..
В ушах Хоука оглушающе колотилась кровь, и слушать ему было очень трудно. Нахмурившись, он снова посмотрел на девушку, скорчившуюся у подножия пьедестала, в тени скульптуры Адониса. Она стягивала на груди разорванное платье, по ее ключице стекала тонкая струйка крови. И в ее глазах светился беспредельный ужас.