В безмолвии океана, лишь плеск воды и скрип крыльев чаек нарушали тишину. Маленький кораблик под ветром дрожал, и вот вновь командир призывал своего напарника: "Сафар, залезай, посмотри! Они там не прятятся." Легкий как кот Сафар с легкостью забрел на палубу. В миг он снова ступил в дверном проеме — и доложил: "Никого нет ни во флотилии, ни вещах."...
Наверняка это целая система, отработанная французами еще в Европе и принесенная к нам с истинно российским масштабом и французской изощренностью. Система по отъему земли и денег, организованная этими парижскими хищниками.
И барон Штиглиц при всем его уме и прозорливости оказался в этой системе таким же обманутым, как и купец Кокорев. Он думал, что финансирует прогресс, строительство дорог. А на самом деле финансировал шайку международных мошенников.
Эта мысль наполнила меня каким-то холодным, злым азартом.
Похоже, я нащупал тайну. Тайну, которая могла взорвать весь этот французский карточный домик.
Глава 24
Не успев бросить вещи в гостинице на Тверской, где меня, изнывая от любопытства, дожидался Изя, я тотчас направил записку сенатору Глебову, убедительно прося его встретиться как можно скорее.
— Вот, Изя, дуй к нему, а заодно вызови Плевака. Нам понадобятся все мозги, какие только можно наскрести!
— Странно ты, Курила, последнее время выражаешься! — принюхиваясь, с подозрением произнес Шнеерсон.
— От паровоза, конечно же. Хватит глупых вопросов, шевели поршнями! — буркнул я.
Ворча, что, может, стоит слугу нанять, Изя отправился в путь, а вскоре вернулся с известием, что все устроено и меня ждут.
Через час я, не сменив даже пропахшей дымом одежды, стоял вместе с Изей перед Кремлем. Федор Никифорович ждал нас в Александровском саду.
— Позвольте провести вас.
Меня провели по гулким, головокружительно высоким и бесконечно длинным коридорам Московского Сенатского дворца. Каждый мой шаг отдавался под высоченными сводами, словно я шел по дну каменного колодца. Воздух был спертый, пах вековой пылью, сургучом и тем незримым, но вездесущим казенным духом, что впитывается в сами стены властных кабинетов, где невидимые шестеренки бюрократического левиафана медленно, но неумолимо перемалывают миллионы судеб.
И это, кстати, была истинная правда."
"Кабинет сенатора Глебова оказался под стать всему зданию: огромный, темный, заставленный шкафами, чьи стеклянные дверцы скрывали ряды одинаковых пухлых папок. На стенах портреты суровых сановников в париках, с неодобрительным прищуром взирающих на посетителей.
