Автор
В темноте и безмолвии скрывается некий зловещий шарм — холодный воздух подъезда, пустые ступени лестницы, словно застывшие в табуле роковой страсти. Тихий портрет жизни, где каждый предмет говорит о неразгаданной смертельной любви.
Мне неудобно прислушиваться, пытаюсь забиться в дальний угол, но голос просто заполняет воздух. Господи, как мне жаль.
Лекс молчит. Хватается рукой за лицо и сильно сжимает. Его трясет так сильно, что колебания чувствую. Он тихо спрашивает, когда увезли, что требуется сейчас, какой врач и что-то еще. Потом отбивает звонок и остекленевшим взглядом смотрит мимо меня.
— Лёш! — впервые называю его так. — Лёша, слышишь?
Мне так жаль. Так жаль… Боже мой.
Он достает рацию и набирает там что-то. Сквозь треск слышу непонятный шифр.
— Булат вызывает. Первый, прием. Вертушка нужна. В город Н…ск. Роддом номер четыре.
Треск смолкает. Следует затяжная пауза. Тишина так сильно бьет по голове, что становится тяжко. Теряю счет времени, но позже совершенно отчетливо слышу ответ.
— Вертушка будет.
Лекс невидяще кивает и тут же набирает номер с мобильного.
— Андрей Иванович, это Булатов. Как Катя? Я не знал. Почему раньше срока? … Понял… Понял… Шанс есть?.
В эту же минуту исчезает.
Сжимаю ладони, прижимаю к груди и коротко, но так искренне молюсь за его Катю, что слёзы выступают на лице. Пусть выживет и она и малыш. Но вместе с тем приходит непрошенное ошеломление. У Булатова жена. Мне поначалу казалось, что он к семейной жизни не приспособлен. Что он в принципе не умеет глубоко чувствовать. Хотя кто я такая, чтобы рассуждать так о постороннем незнакомом человеке.
Тупо сижу на диване минут тридцать. Что мне дальше делать? Как быть? Может выйти и спросить кого-то? Или лучше не высовываться никуда? Терпение на исходе. Я как струна звеню и дрожу. От предвкушения, от скорой близости, от разговора. От всего!
Мечусь по домику, натыкаюсь на мебель. Здесь все довольно скромно, но чистенько. Комната, душевая и кухня. Мне все равно, если честно. Главное не обстановка, а совсем другое. Еще через полчаса начинаю нервничать. Накрывает призрачной крошечной сыпью, которая как язва распространяется по телу и зудит.
На крылечке слышу стук ботинок. Тяжелая подошва прогибает деревянный настил.
Я слышу треск и скрип сосны. Внутренние органы скукоживаются и подворачиваются в один комок. Дыхание становится реже и воздуха будто не хватает.
Сильная рука дергает дверь на себя. Она поёт и плачет. Хлопок. Щеколда.
Выдох. Нервный и тяжелый.
