Граф пронзил ее взглядом, потом повернулся и вышел, не говоря ни слова. Колени Честити подогнулись, однако девушка приказала себе оставаться на ногах, зная, что это еще не конец.
Кругом царила мертвая тишина. Не только потому, что дом был изолирован от городской суеты, — складывалось впечатление, что его теперешние обитатели, все без исключения, затаили дыхание. Это тоже был один из отцовских приемов, призванный сломить волю. Честити называла его «пытка тишиной». Чтобы не поддаться и не закричать в полный голос, она принялась считать и дошла почти до семидесяти, когда граф вернулся. Он продолжал разговор так, словно паузы и не было.
— Ничего не скажешь, весомый довод рискнуть собственной жизнью и жизнью новорожденного ребенка! Все это чушь! Ты обманула сестру. Интересно, что ты ей наговорила… А впрочем, когда мы найдем Верити, узнаем это от нее. — Дверь открылась, вошел Линдли с ворохом одежды. — Наконец-то! Мы уходим, Честити. Договорим позже, когда на тебя можно будет смотреть без отвращения.
Трудно сказать, как воспринял Форт первую часть разговора, но только уходил он с видимой неохотой. Фактически отец вытолкал его из комнаты. Повернулся ключ, и девушка осталась одна. Первым делом она уселась, дуя на пострадавшую руку.
Пара ударов тростью — всего-то. Это даже была не попытка принудить ее к признанию, а всего лишь реакция на отсутствие должного почтения. Ей также дали понять, чего ожидать в ближайшем будущем, а заодно напомнили о недавнем прошлом: о ладонях, сплошь покрытых волдырями, о Линдли, державшем ее руки, потому что сама она была уже не в силах. О первых, еще не слишком жестоких ударах по спине, ягодицам и ногам.
На этот раз будет еще хуже, думала Честити, потому что отец изменился. В добром человеке безысходность открывает все благородство души, в злом — всю ее темную суть. Быть может, отцу уже все равно, что с ней будет потом, и он может без зазрения совести искалечить ее. Не зная, в чем причина этой безысходности, девушка, однако, живо ее чувствовала.
Отец был готов на все, а она… она была в полной его власти.
Девушка вскочила, подстегнутая неожиданной мыслью: ведь это именно то, чего добивается отец! Чтобы она оставалась совсем одна в гаснущем свете дня, с каждой минутой все больше поддаваясь страху. Нужно найти себе занятие, все равно какое — например, переодеться. В конце концов, женский облик никогда ее не отталкивал.
Сбрасывая одежду, Честити размышляла над тем, где в это время может быть Син, и даже — в момент слабости — взмолилась, чтобы он находился где-нибудь поблизости, строя планы ее спасения. Но она тут же назвала себя эгоисткой и оттеснила эту мысль подальше. Син нужен Верити больше, чем ей, потому что речь идет о ребенке.