Что мне делать, Господи, вдруг подумала Анна, поднимая глаза к загоравшимся на небосводе звездам. Как поступить? По верной ли дороге ступать решила? Но только тишина летней ночи была ей ныне ответом да трель соловьиная.
А затем что-то мелькнуло в тени деревьев, и она склонилась ниже к подоконнику, уловив это неясное движение, попыталась разглядеть, показалось ли ей или вправду заметила что-то. Но вот от дерева к дереву все ближе к дому передвинулось что-то светлое, и она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть, поняв, что фигура эта чересчур велика для кошки. Еще миг — и светлое пятно уже появляется из-за кустов сирени, которые росли вдоль дорожки, огибающей усадебный дом.
Это был Андрей. Андрей! И Анна безвольно прислонилась к стене, не в силах оторвать взгляд от его фигуры, ужасаясь тому, что в любой миг могут появиться собаки, которых спускали на ночь в парк, или сторож заметит непрошеного гостя, поднимет тревогу. Но пока было все тихо, только соловей заливался трелями. И вот Андрей перебежал открытое пространство между кустами и стеной дома, вот ухватился за шпалеры, по которым вились розы, и в несколько резких движений, как кошка, забрался по стене. Мгновение — и он сидит на подоконнике, свесив ноги, с задорной улыбкой поднося к губам свою ладонь.
— Похоже, я был ранен, пока стремился на зов своего сердца, — проговорил он, глядя ей в глаза, и Анна моргнула удивленно, все еще не в силах поверить, что это явь, и он действительно сидит в окне ее спальни. — Милая дама не поможет мне с моей раной? Шип от красивого цветка все же шип, и болит от него нещадно."
"Он протянул ладонь в ее сторону, и она кивнула, заметив в скудном свете летней ночи, шип, впившийся ему в кожу. Отошла от него к «бобику» [239], взяла из корзины с рукоделием иглу и, вернувшись к нему, без особого труда достала тонкую темную полоску из его ладони. Все это Анна проделала молча, не зная, что сказать, боясь, что дрожащий голос выдаст ее волнение в этот миг. Но странно — она совсем не боялась его присутствия в своей спальне, словно не было в том ничего предосудительного. Словно хотела видеть его здесь. Словно его присутствие было само собой разумеющимся в ее спальне в этот ночной час.
Когда шип был извлечен из кожи, Андрей забрал из пальцев Анны иглу и воткнул ее в стену [240], у самых штор. А потом обхватил ее лицо ладонями и заглянул в ее широко распахнутые глаза.
— Отчего ты молчишь? — прошептал он, почти касаясь губами ее губ, так низко склонился он над ее лицом. — Отчего ты молчишь?
— Это сон, верно? — прошептала она в ответ, совсем позабыв о том, что раздета, что на ней только сорочка без рукавов, капот же сброшен был, едва прикрыла дверь в будуар. Что и он толком не одет — в камзоле и рубахе, без мундира.