Туман медленно рассеивается, открывая облик забытого оазиса — песок под светом зари и серый пруд с его мерцанием. Замешательная атмосфера скрадывает каждое движение вокруг, заставляя главную героиню броситься на лавочку, как будто готовясь к чьему-то жестокому внезапному приставанию. Но вместо ожидаемого события — только тихий шепот и мимолетная надежда в голосе, заставляющий героиню все более и более сомневаться в своей реальности....
– Я тебя тоже искал.
– Зачем?
– Затем.
Сердце все кувыркалось. Никто и никогда с ней так не разговаривал. Она профессор, «состоявшийся человек», умница, хоть и не красавица, мама учила ее «правильно ориентировать себя в жизни», и Марина послушно «ориентировала» – в плеере у нее всегда стояла кассета Вивальди и никогда группы «На-На», а в сумке лежал Ричард Бах, а не какая-то там «история с убийством»!
В ее жизненной орбите нет и не было человека, который на вопрос: «Зачем?» мог ответить: «Затем».
Выходит, появился?
Выходит, это и есть полицейский капитан в выцветших и потертых джинсах?
– Кофе? – ненатуральным голосом спросила Марина.
– Зачем ты меня искала?
Он бросил ей спасательный круг, за который она немедленно уцепилась.
– Мне нужно тебе рассказать. Вероника… ты знаешь, она плакала и говорила, что ее смерть будет на его совести, а потом еще Вадим и эта его Галка говорили, что это точно она, и она теперь все расскажет, и я испугалась, вдруг он понял, что я все слышала, а я…
– Стоп, – приказал Федор Тучков несколько жестче, чем следовало бы.
Он неприязненно смотрел в сторону, изучал пейзажик на белой стене, и вид у него был такой, как будто пейзажик до крайности ему не нравится.
«Она не виновата, что ты решил было, что она взялась тебя искать просто потому, что ей… захотелось тебя увидеть.
Вот до чего ты дошел – в твоем-то почтенном возрасте!»
– Давай еще раз. Чья смерть, на чьей совести, кто плакал, кто понял и кто слышал.
И достал из кармана леденец «Взлетный», подумал немного и предложил ей. Марина посмотрела и отказалась. Тучков Четвертый сунул леденец за щеку, откинулся на спинку кресла и вытянул ноги в колониальных бриджах.
…А может, он и не капитан вовсе? Может, нет и не будет никаких выцветших и потертых джинсов?
– Вероника плакала на балконе. Я курила и все слышала. Она кричала, что сама во всем разберется, что не даст никому вмешиваться в свою жизнь.
– Она так и сказала – дед? – перебил ее Тучков Четвертый. Слушал он очень внимательно.
– Нет. Просто прокричала: «Не смей надо мной издеваться», или что-то в этом роде. – От сочувствия к бедной запутавшейся Веронике у Марины даже слезы выступили на глазах.
