Кроме нас, на террасе не осталось никого – даже мой отец с сапожником спустились вниз. Лила стояла молча, завороженная происходящим, словно прислушивалась к себе, уверенная, что ей вот-вот откроется какая-то тайна."
"С ней случилось то, о чем я уже упоминала и что впоследствии она стала называть «обрезкой». «Это такое чувство, – рассказывала она мне потом, – как будто лунной ночью смотришь на море, а над ним висит черная грозовая туча, и вот эта туча наплывает на сияющий диск луны и обрезает его, поглощая свет и оставляя на виду только грубую бездушную материю».
Лила как наяву увидела, как нечто похожее происходит с ее братом. Лицо Рино, которое она знала всю жизнь, лицо доброго, честного и надежного парня, который всегда, сколько она себя помнила, утешал ее и помогал ей, менялось прямо у нее на глазах. В холодной ночной темноте, под непрекращающийся грохот взрывов, в облаках обжигавшего ноздри дыма, ядовито вонявшего серой, что-то разрушало его органическую структуру, давило на него с такой силой, что ломались контуры и наружу вырывалась магма, обнажая его сердцевину, то, из чего он состоял на самом деле.
Каждая следующая секунда той праздничной ночи оборачивалась для нее ужасом: ей казалось, что с каждым шагом Рино разбухает, расползается во все стороны, и его границы все быстрее придвигаются к ее границам, а ей нечем их защитить. Она старалась взять себя в руки, но у нее плохо получалось: ей было слишком страшно. Честно говоря, я тогда из-за шума и вспышек света даже не заметила, что с ней творится что-то неладное.
Единственное, что меня удивило, – это испуг на ее лице. Это было странно, потому что она вообще никогда ничего не боялась. Еще я обратила внимание, что она смотрит на брата, который суетился больше всех и громче всех выкрикивал в сторону балкона Солара жуткие оскорбления, с отвращением. Но обо всем этом я вспомнила потом. В тот момент я не придала этому значения, ощущая себя ближе к Кармеле и Аде, чем к ней.
Казалось, что она, как обычно, не нуждается ни в чьей поддержке. А мы, закоченевшие, стояли посреди этого хаоса и мечтали об одном: чтобы Стефано, или Энцо, или Рино прекратили битву, обняли нас за плечи, прижали к себе, сказали, какие мы красивые. Мы жались друг к другу, чтобы согреться, а парни все носились по террасе, выхватывая из ящика все новые цилиндры с большими фитилями. Запасы Стефано могли изумить кого угодно.
