Целовал, целовал, она даже запах его слышала. Ощущала покалывание щетины на коже. И плакала.
Он сказал на нее «жена». Не так как Оля выкрикнула в отчаянии, назвав его мужем, потому что представила вдруг, что припишут Косте, если ее осмотрят в клинике. А в разговоре с полицейским. Говорил о ней и сказал, что она жена. И это выворачивало ей всю душу.
Неужели ей как раз этого не хватало? Она никогда не стремилась замуж, Богдан еле уговорил ее зарегистрировать брак. Оля считала, что браки заключаются на небесах, и, если люди любят друг друга, никакие регистрации не нужны.
А услышала от Аверина «жена» и потеряла равновесие. Конечно, Костя оговорился или, возможно, просто подыграл ей. Почему тогда ее так торкнуло? Чем она в таком случае отличается от помешанного на контрактах Аверина?
И сама же отвечала себе, не видя причины прятаться. Она по-прежнему любит этого сложного, закрытого мужчину, хочет родить от него ребенка. Но с ним и для него, ведь дети должны рождаться не просто от любви. Они должны рождаться в семье.
У них должны быть оба родителя, не только мама, а и папа. Который всегда рядом, не как Костя со своими сыновьями, а как Даниял с детьми. Такое может быть только в браке, а Оля слабо представляла себе брак с Авериным. Вообще его в качестве мужа представляла слабо.
Она не хотела становиться в ряд с матерями его детей, не хотела быть «одной из». Она хотела быть для него единственной. Но стать для него единственной, не причинив ему боль, похоже, невозможно. У Дианы получилось, но Дианой Оля становиться не собиралась.
Так стоит ли тогда соглашаться на этот контракт, который она так необдуманно предложила Аверину? Выпустят же его когда-то из австрийской тюрьмы…
Тело сводило от желания, стоило вспомнить подробности новогодней ночи и сегодняшнего утра. Она столько месяцев прекрасно обходилась без секса, а после этой ночи несколько часов без Кости казались пыткой. Ломкой. Помешательством.
Все-таки задремала, завернувшись в махровый халат, и когда в дверь постучали, поначалу даже не услышала. Стук был все настойчивее, Оля поднялась с кровати и поплелась открывать.
Увидев довольное, улыбающееся лицо Голубых, не выдержала и разревелась, бросившись на шею приятеля.
Антон вытащил ее в одну из кафешек неподалеку отеля, чуть ли не силой заставил поесть, пригрозив, что ничего рассказывать не будет. Она послушно жевала, не чувствуя вкуса, а Антон рассказывал.
Они с Данилевским подбили преследовавший их вертолет, а потом их арестовали. Почему за Костей прилетели только утром, Антон понятия не имел.
Он ничего не спрашивал Олю о Косте, как будто так все и надо, как будто они давно устоявшаяся пара, и спрашивать там не о чем.
— Аверин мог не приезжать в Хофбург.