Автор
В хрупком теле риелтора скрываются шокирующие реалии городских квартир. Он видит все на свете – и сказочные богатства, и грубые бедствия. Но как бы трудно ни было, он продолжает жить, не теряя веры в человеческую чистоту за суетой повседневной жизни.
– Я сейчас тоже о Вадике подумала…
Мы молча пьем чай. Наверное, самый сильный инстинкт – родительский. Возникнув единожды, инстинкт защиты детеныша определяет наши поступки на всю жизнь. И неважно, чей это детеныш. А если и вовсе ничей, то его даже жальче.
– Ты ни о чем меня не спрашиваешь.
– Если тебе есть что сказать, ты сам скажешь.
– Наглость-то какова! – Панков смеется. – Ты считаешь, я открою тебе все тайны следствия?
– Ну, да. Давай, не ломайся, рассказывай.
– Купила меня за миску картошки…
– Были еще салат и чай с печеньем и клубничным джемом.
– Да, прости. Конечно, цена вполне подходящая. Налей мне еще чаю.
– Налей себе сам, ты сидишь ближе к чайнику. Ну же, Игорь, поведай, как там мои дела. Честно говоря, мне нужно, чтобы все разрешилось до конца недели, потому что скоро в школе закончится карантин, вернется мой сын…
– Рита, прекрати паясничать. – Следователь хмурит брови. – Ты что, не понимаешь, в какую историю влипла?
– Понимаю. И что, мне рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Это поможет делу? А вот что точно не поможет, так именно присутствие моего сына.
– Согласен. Ладно, я уже проникся величием момента, понял, какой у тебя гадкий характер, не продолжай. Давай помоем посуду, а там уж поговорим.
Мы приводим кухню в порядок и идем в гостиную. Я заглядываю в детскую – Маринка спит, свернувшись калачиком, из-под одеяла видны только ее волосы. Панков хорошо придумал – спрятать ее в другом месте, потому что я купила новый ковер.
– Дела паршивые.
– А кого рассматривают?
– Никого. Литовченко первая в списке, но ее уже сутки никто не видел, что хорошо выглядит для тебя – ты ведь не прячешься, а ее нет. И показания бабенки против тебя не такие уж безусловные, особенно в свете того, что ее нет. Ко мне сегодня приходил Торопов, рассказывал интересные вещи. Значит, вы с Литовченко учились в одной школе?
– Опять двадцать пять! Я ее не помню.
