Молчание сфинкса - это драматический портрет ностальгии и одиночества. Внутри каждого прекрасного предмета истории есть история жизни и потери. Странное спасение роскошных вещей в конце времен вызывает жутковатую мысль о том, кто же станет их новым обладателем.
А тут какая-то чепуха — «купон счастья»…
— А ты бы смог поверил"" в то, что желания твои, если их отослать с этим купоном счастья, исполнятся? — спросила Катя.
— Я? Ты что, смеешься?
— Нет, я ее смеюсь. Я думаю: а кто-нибудь в такие вещи верит?
— Ну знаешь. Дураков хватает.
— А умных? — Катя вздохнула. — Если кто-то дает такие объявления, значит, он на что-то рассчитывает, надеется, иначе какой смысл? За одну рекламу сколько заплачено. Вот интересно, какой процент поверивших и написавших?
Мещерский хмыкнул: эх, Катя, Катенька! В сущности, что говорить? Ты, как ни крути, женщина — слабым изменчивый пол.
— Ты прочел дневник? Весь? — спросила Катя после некоторого молчания. Они ехали не спеша. Шоссе серой лентой ложилось под колеса… Асфальт успел высохнуть. Лес но обеим сторонам дороги был расцвечен яркими красками осени.
— Я его просмотрел, пролистал, Никита мне дал с ним ознакомиться, — Мещерский пошарил в бардачке, вытащил темные очки — солнце слепило глаза.
— И Нину Мещерскую, про которую Иван Лыков говорил?
— Она моя прапратетушка по отцовской линии. Между прочим, в нашей семье все рассказывалось совершенно по-другому. Про бестужевский клад, про заклятье, про условия и убийства никто ровным счетом ничего не слыхал. Говорили, что Нина просто бросила князя Викентия Лыкова ради Константина Салтыкова, старшего брата этой самой Милочки.
— Милочка пишет в дневнике, что и она тоже так думала, а вот их управляющий…
— Катя, хочешь знать мое мнение? — спросил Мещерский. — Этой девочке в тринадцатом году было ведь шестнадцать лет. Она записывала в дневник то, может быть важно и занимательно именно в этом возрасте.
— Сережа, мне кажется, я этого уже не помню, — Катя усмехнулась.
— Зато я помню. И тебя помню, и себя, дурака, и Вадьку.
