Одиночество становится главным героем в этой книге. Из серии мрачных и тихих глав, каждое слово держит читателя на грани, неизвестно как это будет развиваться дальше. Атмосфера непредсказуема и глубоко проникающая в душу, оставляя после себя долгий след после прочтения....
— После праздников, — отмахивается Женя и тут же немного склоняет голову, чтобы я не видел, как она прикусывает губу. Ей страшно. Она всего боится, эта МДЖ, и порой мне кажется, что ей категорически не хватает уверенности в себе, и я бы даже научил ее быть смелее, решительнее. Но только если бы она не была моей женщиной, потому что от сильных и деловых меня уже порядком подташнивает.
— Нет, красавица моя, ты сделаешь тест прямо сейчас.
Я беру ее за руку, жду, пока Женя сунет ноги в домашние «сапожки», и задаю ускорение в сторону ванной.
— Тесты…
— У тебя в косметичке, я помню.
Она редко пользуется косметикой, у нее там в основном пара баночек с кремами, таблетки и тесты на беременность. Я почти уверен, что в этот раз мы точно справились. И пока стою напротив ванной, в которой заперлась Женя, успеваю представить нашу жизнь с совместным ребенком. Женя точно не будет вешать на меня заботу о нем, она столько раз сказала, что ребенок нужен ей — и она без претензий, что даже циник во мне не нашел бы к чему придраться.
И снова я не успеваю до конца сформулировать примерную модель совместного будущего, потому что дверь открывается — и Женя стоит на пороге, пытаясь делать вид, что нет повода для слез.
Черт.
— Жень, может сменишь врача? — предлагаю я и сам отступаю на несколько шагов, боясь, что она снова упадет мне в объятия, а я снова не найду слов для утешения. — Ну серьезно.
Она просто кивает и медленно, словно понимает мои невербальные сигналы, обходит меня по широкой дуге, избегая даже намека на физический контакт.
И вот после этого все идет в задницу. Потому что Рождественский вечер превращается в тихую заунывную тягомотину: Женя не выбирается из постели, говорит, что у нее внезапно очень разболелась голова, выпивает куча таблеток, накрывается с головой и дрожит под одеялом. Мне не нравится, когда вот так. Не нравится, что я получаюсь виноватым, и чем ближе полночь, тем сильнее я понимаю, что не нужно было вообще влезать в эту тягомотину с ребенком.
Но, несмотря на это, я все еще полон решимости довести начатое до конца, потому что вроде как пообещал ей, а свое слово привык держать.
Я пишу Светке, что заеду к ней завтра вечером, если она прекратит истерику и перестанет вести себя как прибитая гормонами школьница. Это всегда действует безотказно, жаль, что только на время, а то бы Светке цены не было.
