О четырех дюжинах печеных свиней к визиту Верховного короля — куда столько всего-то ради низенького седовласого человечка да его служительницы с каменным взглядом? О пире в честь прохождения братом испытания воина — тогда Ярви только поковырял в тарелке, зная, что сам никогда не пройдет ничего подобного. О песчаном береге перед отплытием в его роковой набег — люди крутили мясо на вертелах над сотней костров, понимая, что, быть может, обедают в последний раз: жар осязаем, как ладонь на твоем лице, повсюду в свете пламени голодные ухмылки, шкворчит жир и обугливается корочка…
— Свобода! — проревел Ральф, раскидывая руки в стороны, чтобы обхватить весь бесконечный простор белого безлюдья. — Свобода где любо, там и закоченеть! Свобода где в радость, там и сдохнуть от голода! Свобода идти куда хошь, покуда не свалишься!
Он быстро умолк на колючем, разреженном воздухе.
— Закончил? — спросил Ничто.
Ральф безвольно уронил руки.
— Да. — И они поплелись дальше.
Нет, не мысли о матери гнали Ярви вперед, когда он загребал снег шаг за трясущимся шагом, переход за мучительным переходом, падение за промораживающим падением, упрямо, след в след за другими. Не мысли о нареченной невесте, и не о погибшем отце, и даже не о родном табурете у очага матери Гундринг. Его держала всего одна мысль: об Одеме — том, кто с улыбкой клал Ярви на плечо свою руку. Об Одеме — том, кто пообещал стать его соплечником. Об Одеме — том, кто тихо, словно весенний дождик, задал вопрос: неужели государем Гетланда станет калека?
— Э нет… — отплевывался Ярви от снега растресканными губами. — Нет уж… дудки… нет уж… дудки.
С каждой пыткой нового шага Гетланд становился чуточку ближе.
Пятый день оказался ясен и искрился острыми гранями льда, окоем слепил прозрачной голубизной, и Ярви казалось, что впереди видно все, почти до самого моря, черно-белой ленты на дальнем краю черной и белой земли.
— Неплохо мы отмахали, — сказал он. — Надо признать.
Сумаэль, прикрывая глаза от солнца, пока хмуро вглядывалась на запад, ничего признавать не стала.
— Нам везло с доброй погодой.
— Что-то я не ощущаю везенья, — пробормотал Ральф, обхватывая себя руками. — Ты чувствуешь, Джойд, как тебе повезло?
— Я чувствую, как мне холодно, — сказал Джойд, растирая красные кончики ушей.
Сумаэль покачала головой, глядя на небо, которое, если не считать маленького темного подтека далеко к северу, выглядело необычайно чистым.
— Не то ближе к ночи, не то завтра, но вы поймете, что значит недобрая погода.