Весна в этом году была необычайно кроткой, словно олицетворение невинности. Вместо гроз и трещiny, на город ниспосыхала она сияние свежести и жизни через каждый уголок. Но эта весна казалась подозреваемой, как юная девушка в семье благородных, скрытые под покровом невинности тайны и коварство....
В заказ входили бутылочки мартини в мелкой расфасовке, сельдерей, маслины, морковные палочки, луковый соус, ростбиф, жаренные индейки, хрустящий поджаренный картофель, артишоки, кофе, чай, молоко, апельсиновый шербет, шоколадные торты, мятные конфетки и… Господи! Раскина чуть удар не хватил! Доставщики эти утверждали, что Раскин звонил им и заказал все эти предметы для пиршества, хотя Раскин уверял, что если пересчитать всех его знакомых, то никак не наберется четырехсот тридцати человек, не говоря уж о том, что далеко не всех из них он стал бы приглашать на ленч.
— Пусть платит тот, кто заказывал это дерьмо! — вопил Раскин.
— А вы сами его и заказывали! — кричали доставщики в ответ.
— Я ничего не заказывал! И убирайтесь отсюда! Убирайтесь! Вон! Вон!..
В этот самый момент прибыл оркестр. Он насчитывал четырнадцать музыкантов, и все они, естественно, были с инструментами: тромбонами, саксофонами, бас-барабаном, трубами; был даже кларнет, одна или две валторны, да еще подставки для нот. Больше всего их интересовало, где им расположиться. На это Раскин заявил руководителю оркестра — маленькому человечку с усами Гитлера — что он может расположиться на дне Мертвого моря, но это потом, а сейчас пусть они убираются отсюда подобру-поздорову, потому что, черт побери, он не заказывал никакого оркестра! Человек с гитлеровскими усиками уверенно возразил:"
"— Вы же лично пришли в профессиональный союз музыкантов, заказали оркестр и внесли двадцать долларов в качестве задатка.
— Я?! — взревел Раскин. — Чтобы я сам лично пришел в ваш паршивый союз? Да я и понятия не имею, где он находится! Нет, вы только послушайте! Я! Пришел к ним! Красиво, а? Убирайтесь отсюда вместе с вашими барабанами и прочим барахлом!
Примерно в это время пришли рабочие, чтобы забрать стулья.
Все это происходило пятнадцатого, в среду, и, ей-богу, это была трудная среда.
