Утро войны. Вокруг разлились глобальные думы: устоит ли СССР под бешенными напорами немецко-фашистских полчищ? Могучий каменный порог в виде Смоленской возвышенности как будто явился, чтобы остановить гусеницы наступательных войск. В эти дни казалось, что война несет с собой накопленную энергию века и готова обрушиться всем потоком на Москву.
Обязательно наградим!
— А какой расход боеприпасов — снарядов и патронов? — опять спросил Мехлис. — И сколько раз поднимались в воздух наши самолеты?
— Немцы пытались прорваться к Москве в течение пяти часов. — Журавлев, прищурив глаза, всмотрелся в записи в журнале: — За это время наша истребительная авиация сделала сто семьдесят пять самолето-вылетов, зенитная артиллерия израсходовала двадцать девять тысяч снарядов, зенитными пулеметами выстрелено сто тридцать тысяч патронов.
— Впечатляющие цифры! — не без иронии ответил Мехлис. — Если зенитным огнем сбито всего лишь десять бомбардировщиков, то на каждого из них израсходовано почти по три тысячи снарядов и по тринадцати тысяч патронов?.. Как вы это расцениваете, товарищ Громадин и товарищ Журавлев? — И Мехлис устремил выразительный взгляд на Сталина, будто призывая его к единомыслию.
Сталин тут же откликнулся:
— Один очень старый грузин, мой земляк, однажды сказал мне: «Если б я арифметику знал так, как я ее не знаю, то вполне мог бы стать академиком…» По знанию арифметики вы, товарищ Мехлис, годитесь в академики…
Первым зашелся удушливым смешком Калинин, затем рассмеялся сидевший в кресле рядом со столом Сталина Молотов. А потом взорвались хохотом все, находившиеся в кабинете Председателя Ставки. Сталин даже удивился такому всеобщему веселью и тоже стал смеяться. Затем, подняв руку, призывая всех к вниманию, сказал, обращаясь к Мехлису:
— Уж если вы такой специалист по арифметике, то загляните в энциклопедию и подсчитайте, сколько израсходовано тонн металла в Первую мировую войну на каждого убитого солдата.
Генерал Журавлев, который продолжал стоять у стола для заседаний, резко захлопнул журнал с записями, обвел обиженным взглядом членов Политбюро, а затем обратился к Сталину:
— Разрешите, товарищ Сталин, дать краткое объяснение товарищу армейскому комиссару первого ранга?
— Пожалуйста, — сказал Сталин.
— Я позволю себе уточнить для ясности, что прицельный огонь мы вели только по целям, освещенным прожекторами. А основная масса снарядов выпускалась в небо в качестве заградительной завесы. Сегодня именно этот заградительный огонь сыграл решающую роль: только нескольким немецким бомбардировщикам удалось прорваться к центру Москвы.
— Хорошо, товарищ Журавлев, садитесь, — сказал Сталин и устремил вопрошающий взгляд на генерала Громадина, который по-школярски поднял руку. — Вы что-то хотите добавить?
— Да, товарищ Сталин. — Громадин встал и заулыбался.
