Если все же никто не доложит, можно дождаться, когда Крокус выедет из дому в свое министерство, и окликнуть. Но это тоже только завтра, барон раньше полудня не выезжает. А сейчас-то что делать? Попробовать найти приют во Вшивом замке? Туда-то его пустят, там такие в самый раз… Надо было идти сразу, пока еще светло, а не бродить по дому. Он кое-как, ощупью, спустился с крыльца, отметив, что в довершение всех радостей еще и колени дрожат, наткнулся на какую-то доску и, выругавшись, вернулся обратно. Нет, босиком в темноте не дойти, да и через ворота ночью его не пропустят, не та персона. Значит, остается одна первоочередная и насущная задача – дожить на этом крыльце до завтрашнего дня. А ведь ночь едва наступила…
– О Боже, – вздохнул Бейсингем, – если бы ты был, самое время было бы сейчас объявиться…
Но ничего не произошло, кроме усиления ветра. Только этого и не хватало! Может, пойти в конюшню? Нет, конюшня наверняка тоже сгорела, а на дворе мусора по колено, пока будет в темноте добираться, еще хуже ноги изуродует…
Энтони вроде бы даже задремал, хотя никогда не подумал бы, что можно дремать в такой холод, и не сразу понял, что простучавшая по улице карета остановилась у бывших ворот бывшего дома герцога Оверхилла. Минуту спустя в воротах показалась темная фигура, по виду и походке женская. Женщина пропала в тени дома, шорох шагов замер.
– Ах ты, сука, – услышал Бейсингем. – Ах ты…
По правде сказать, он даже не все слова знал. Кое-что было из солдатского лексикона, кое-что даже из морского, многое из словесных богатств Вшивого замка, и еще совсем уж незнакомые обороты. Он слушал затейливую тираду, считая витки и ощущая, как мир стремительно возвращается на положенное ему место. Пятнадцать, шестнадцать… ах ты, язви тебя в ногу… восемнадцать… чтоб тебя жеребячьим хреном припечатало… двадцать один… вот это баба!
На двадцать четвертом витке тирада оборвалась. И тогда Энтони Бейсингем, от восхищения даже чуть согревшись, выдохнул:
Эстер Норридж, герцогиня Баррио, весь день ездила по делам и с визитами, которые она честно копила последние десять дней. И везде только и было разговоров, что об освобождении Энтони Бейсингема и предстоящем примирении любящих сердец. Эстер не сомневалась, что пожар в доме герцога был подстроен нарочно, чтобы, выйдя из ворот тюрьмы, у него не было иного пути, кроме как во дворец. Мало кто смотрел на вещи столь же радикально, однако все сходились на том, что поговорка «насильно мил не будешь» существует не для венценосных особ.
Покончив наконец с утомительной болтовней, она направилась домой, но, проезжая по Жасминовой улице, не стерпела.