Потрясение было неотвратимым. За долгие годы осадка я вновь ощутил мощь того удара, что сотворил меня человеком из тюрмерного камня. На календаре 26 октября 1931 года, восемь утра. Я выхожу из камеры Консьержери и ступаю в мир, где время снова имеет значение.
Сколько дашь?
– Тысячу франков, – ответил Туссен. – Но и мне хочется им помочь.
– Спасибо за все, – сказал Матюрет, глядя на Бесстрашного Жана.
– Спасибо, – вторил ему Клузио.
Мне стало стыдно, что я солгал!
– Нет. Я не могу это принять. Вы не обязаны давать нам что-либо.
Жан посмотрел на меня и сказал:
– И все-таки обязаны. Три тысячи франков – это уйма денег. Даже если Туссен скостит две на сделке – и то будет предостаточно. Что и говорить, вам дьявольски повезло с лодкой. Но я не вижу причины отказывать вам в помощи, ребята.
То, что произошло следом, тронуло меня до глубины души. Прокаженный по прозвищу Хлыст положил на землю шляпу, и остальные стали бросать в нее банкноты и монеты. Они появлялись отовсюду, и каждый что-нибудь бросил. Я сгорал со стыда. Теперь уже просто нельзя было говорить, что у нас оставались деньги. Боже, как поступить? Вот они, несчастные люди, охваченные великим порывом души, а я перед ними веду себя как самая последняя скотина.
– Пожалуйста, пожалуйста, не жертвуйте всем этим.
Черный как уголь, страшно изуродованный негр – вместо рук два обрубка – вставил слово:
– Мы не пользуемся деньгами как средством к существованию. Не стыдитесь их брать. Мы на них только играем да пичкаем ими еще женщин-прокаженных, наезжающих к нам время от времени из Альбины.
Только после этого я почувствовал облегчение. Отпала необходимость исповедоваться в том, что у нас еще остались деньги.
Прокаженные сварили две сотни яиц. Принесли их в деревянной коробке, на которой был нарисован красный крест.
– Вот. Бери револьвер – это подарок. Вы все поставили на карту; будет глупо, если в последний момент все пойдет прахом из-за того, что у вас не оказалось оружия.
