Будь на моем месте милиционер, и у хозяина трактира начались бы неприятности, и очень серьезные (хотя черт его знает, что сейчас в точности разрешено, а что запрещено в донской столице). Паренек выпучил глаза, мигом наполнившиеся слезами. Он попытался вырваться, но я его удержал, а вот бутылки в громко звякнули.
— Че платят? Да ты не боись, не обижу.
Ну и пацан рассказал порядок действий — он получает заказы от товарища Лившица, разносит их бесплатно, а вот покупатели, не один, так другой, оставляют пацаненку чаевые. Особо щедро дают бандиты, которые могут заплатить чаевые подчас больше, чем стоимость заказа.
— А люди нужны твоему шефу ? — осведомился я, отпуская пацаненка.
— Люди всегда нужны, смотря че умеешь, но лучше у товарища Лившица спросить!
— Понятно. Ладно, беги, а то без чаевых останешься.
Начинающий курьер было рванул доставлять заказ, но обернулся.
— Дяденька, а папироска есть?
— Давай топай, от папиросы уши вянут, — буркнул я.
И, одернув пиджак, решил зайти в трактир.
С порога в нос ударил насыщенный и терпкий запах махорки, у меня даже в ноздрях защекотало. Курили в 1920-е годы все кому не лень. Донесся звук записи граммофона, из рупора которого доносился глубокий бас Шаляпина.
— О где же вы, дни любви, сладкие сны... — подпевал я слова из песни, заходя в трактир.
Грубые квадратные столы, практически все занятые посетителями. На каждом стояла выпивка — и совсем никакой еды или хотя бы намека на закусь. Наверное, оттого народ в трактире и был сильно пьян. Несколько усатых мужиков клевали носом, держа нетвердыми руками кружки, других уже вырубило, и они замерли распласташись на столешнице. Народу в забегаловке хоть отбавляй. Улица Соборная была одной из самых оживленных в Ростове-на-Дону, поэтому отбоя от посетителей не было.
Единственным трезвым человеком в трактире оказался пожилой мужчина за барной стойкой, в круглых очках и с густыми седыми усами, смахивающий на Рокфора из мультика про Чипа и Дейла. Меня он заметил сразу, но сделал вид, что возится с пластинкой, которую хочет поставить на граммофоне. Я подошел к барной стойке, лавируя между столами. По пути перешагнул одно «готовое» тело, распластавшееся на полу в виде морской звезды, сложил руки на барную стойку.
«Рокфор», по всей видимости, бывший не кем иным, как владельцем Лифшицем, посмотрел на меня поверх сползших на нос очков. Вытащил из граммофона пластинку Шаляпина и вставил другую, вернув на место иголку.
