— Говорит он мне, и каждое его слово с болью выстреливает в моей голове. — Было слишком поздно, Денис. Ты уже ничем не мог ей помочь…
36
Нерешительно беру в руки небольшой пакетик и высыпаю содержимое на кровать.
Два кольца. Серьги. Браслет.
Все ценности, которые мне вернули в морге вместе с мешком пропахшей гарью женской одежды.
Всё, что мне позволили унести из этого дома скорби.
Всё, что осталось от гражданки Акмановой Л. Л., 2000 г.р.
Словно со стороны наблюдаю за своими резкими, угловатыми движениями: встать, дойти до тумбы с её стороны кровати, нацепить кольца на золотой изогнутый хвост статуэтки в виде кошки, открыть выдвижной ящик, забросить серёжки в маленькую шкатулку, а браслет — в бархатный мешочек.
И снять наконец собственное обручальное кольцо.
Но на последнем пункте снова терплю поражение, возвращаясь назад в своё тело.
Прокручиваю золотой глянец вокруг безымянного пальца и не могу заставить себя сделать это.
Невозможно найти в себе силы и пережить такую трагедию за каких-то два дня.
Весь дом наполнен людьми. Внизу звенит гомон, но стоит мне спуститься, как воцаряется тишина. Никто не решается заговорить со мной.
— Пора, — хмуро кидаю я матери и первым выхожу из дома.
На улице вдыхаю на полные лёгкие влажную прохладу. В небе низко висят пухлые тёмные тучи. Пасмурно и сыро. Мелкий дождь идёт с вечера того злосчастного дня. Не затихая ни на одно долбанное мгновение.
Возможно, думаю я, если бы он пошёл ещё днём, всё сложилось бы иначе.
Возможно, думаю я, если бы у Лукерьи случилась мигрень, она была бы сейчас здесь.
Со мной.
Но у чёртовой судьбы не бывает сослагательного наклонения.
У церкви стоит много машин. В основном, с мигалками. Грёбаная похоронная процессия стекается в ажурные ворота из выкрашенного серебрянкой металла, куда мне совсем не хочется заходить.
Но когда подъезжает машина ритуальных услуг, я вынужден покинуть салон и войти в церковь.
Мои руки дрожат, и я прячу их в карманах брюк. До тех пор, пока не приходит время взять церковную свечку.
Я смотрю куда угодно, только не в белый с позолотой гроб, утопающий в цветах.
Мне по горло хватило одного раза.
Там, в морге.
Когда санитар коротко откинул простынь и я очнулся от своего анабиоза.
Когда вся моя жизнь померкла перед осознанием того простого факта, что я виноват.
Если бы я не был таким кретином, тело молодой женщины, носившей мою фамилию, никогда не оказалось бы в тусклом холодном свету полуподвального помещения. Никогда не лежало бы на хромированной полке холодильника под белой простынёй, изрезанное и заштопанное грубыми стежками.
Если бы я оставил её в клинике, поступил так, как должен был, я не потерял бы её."
"И она продолжала бы жить. Смеяться. Грустить над страницами книг. Печь пироги.