Автор
Энергичная и уверенная в себе Эллочка врывается в новый рабочий день с сигаретой в зубах, приглашая знакомиться со своими новыми коллегами. Но вот шефа первого отдела Анны Монс привлекает необычный акцент на общение вместо традиционного курения – явно что-то не так. Атмосфера в помещении сразу становится напряженной, словно ожидая чего-то необычного и загадочного....
И пусть минуло уже много времени с той поры, как появлялся Петр в каменном доме, но не забыл он причиненной ему обиды. Крепко злой, он вновь появился в Немецкой слободе, и Анна приняла его, ничуть не страшась царского гнева.
– Дура! – крикнул Петр с порога и, подлетев к ней, вцепился в ее пышные плечи, сдавил – больно. – Как есть дура!
– Быть может, – Анна не смела спорить с ним, лишь улыбнулась кротко. – Быть может, я и не сильно умна, что для женщины простительно, но зато знаю, чего хочу.
– И чего же?
– Законного мужа.
Петр нахмурился:
– Я бы тоже на тебе женился! Хотел! И любил тебя…"
"– А еще – многих других… – Несвойственная ей прежде дерзость заставляла Анну говорить открыто. – А что до обещаний, то… как часто я их слышала, когда ты бывал здесь. Но стоило тебе выйти за дверь, и тотчас забывал ты про свою Анну! Разве не так? Сколько раз прощала я тебе и измены, и небрежение, а ты… ты до сих пор не способен простить мне одну-единственную ошибку…
Она взмахнула ресницами, и прозрачная слезинка поползла по пышной щеке.
– Ты говоришь, что я виновна… но в том, что любовь уходит, виноваты всегда двое. Что сделал ты, чтобы удержать ее?
И Петр отступил. Он был и зол, и растерян. Несчастен, потому что вдруг осознал, что, как бы ни откладывал дело суд, насколько долго бы ни затягивалось следствие, которому он сам и разрешил состояться, прошлого не вернешь. Анна же, словно забыв про раздор, сказала так:
– Отпусти меня. И себя – тоже.
– Ты выйдешь замуж за этого хромого старика?
Ревность все еще мешала ему смириться.
– Он даст мне спокойную жизнь…
– Дура, – почти нежно повторил Петр. – Чтобы любить царя, надо иметь царя в голове!
Он отступился. И позволил ей уйти, а затем – вернуться.
– Вот, – Анна протянула Петру его портрет, тот самый, в алмазах, который столь любим был ее маменькой – за непомерную его стоимость. – Забери.
– А больше ты мне ничего отдать не хочешь?
Он тоже помнил о шкатулке, но Анна, лукаво усмехнувшись, ответила:
– Она – моя… как и память.
На душе у нее было легко, как никогда прежде… будто Анна вновь стала юной. И мечты ее – живы. И будущее выглядит безоблачным. И нет ничего, о чем бы следовало жалеть.
– Я не могу с тобой остаться, – сказала она. – Но и забыть – не забуду. Поверь, так будет правильно…
Не поверил, вернее, не сразу.
Злился. Негодовал.
Выплескивал гнев, словно гной, на тех, кому случалось оказаться рядом. Унимал злость вином, но оно лишь распаляло царя.
