В мире дипломатии и международных отношений, когда ота была не музыкальная, а дипломатическая. Контора, казалось бы, далекая от всего этого, оказывается в центре скандала — их связь с террористическими сетями вызывает протест со стороны одной из развитых европейских стран. Герои оказываются в доктринальной гонке между национальными интересами и принципами добрососедства, открывая страшную тайну внутри своей организации....
Но они не сумели — не смогли!
Вот он, долгожданный поворот!..
С ходу нырнуть в него, оторваться, вновь свернуть на первом же повороте, и еще раз, и тут же поехать чинно-благородно, чтобы никто не мог опознать в помятом микроавтобусе того дорожного хулигана, что покалечил несколько десятков машин! А вмятины что — они в темноте не так уж заметны! А где-нибудь через пару десятков километров можно будет попробовать сменить этот отслуживший свое микроавтобус на что-нибудь другое.
Ну что — ушел?
Ушел!.
Глава 47
— Он ушел! Мы потеряли его!
— Ну так ищите!
— Ищем!..
Ищут… Все ищут!..
— Есть сигнал! Я слышу его!
Нет, не ушел. Да и не мог уйти, потому что хоть и бегает, но на поводке бегает! И полсотни немецких машин зря побил-покалечил! Нет, никуда тебе, милок, не деться!..
Потому что работает, посылая в эфир сигналы, микрофон.
— Всем двигаться в квадрат сорок один.
Девятнадцатому со стороны автобана номер…
Двадцать девятому от города…
Двадцать третьему…
Десятому…
Не вырваться волку, не скрыться от идущей по его пятам своры, хоть и ловок и хитер он! Не уйти, потому что тащит он на себе погремушку, что гремит, гремит, гремит, привлекая к нему со всех сторон загонщиков.
А все равно — ату!..
Глава 48
Полковник Городец не спал. И не был пьян, потому хмель из него лучше всякого антипохмелина выбил страх. И ярость! Его, заслуженного диверсанта, орденоносца, бравшего на учениях вымпелы министра обороны, повязали, как последнего штафирку!.
Взял — повязал — напоил и везет неизвестно куда, как мешок с!
Да лучше бы он его прикончил!
Теперь полковник Городец только о том и мечтал, как ему вырваться. Ну или хотя бы угробить их обоих. Хрен с ним — пусть до смерти, — но пусть и его тоже! Пусть — обоих!
Только теперь это сделать было куда сложнее, потому что его руки были застегнуты за спиной наручниками, а сам он прижат к сиденью привязными ремнями.
Так он, сволочь, с ним распорядился!
Вмазать бы ему хорошенько, да жаль, руки связаны. Пнуть бы — да только ноги под приборной доской зажаты! Боднуть?.. Ремень не пускает.
Можно только материться! Что полковник и делал! С удовольствием!
— Ах ты мразь такая, эдакая и мама твоя, и папа с дедушкой!..
