Автор
На этот раз – да! В глазах Дункана Макинтоша сквозило сомнение: все правда? Но мальчик не ошеломил его испугом, наоборот, вызвал лишь решимость продолжить рассказ. Один из самых запутанных эпизодов клановой истории готов рассказать он именно сейчас, словно нарушив границы сказки и вплетаясь прямо в ткань реальности....
Они вместе изучали инкрустированную крышку шкатулки. Разноцветные кусочки дерева потемнели и поблекли от времени, но драгоценные камни и цветы из перламутра со стеблями и лепестками из чистого золота сверкали в солнечных лучах.
– Ну, хорошо…
Меган присела на кушетку, а Кит, взяв стул, устроился рядом и поставил шкатулку на столик. Когда звонко щелкнул запор, девушка закусила губу, молодые люди взглянули друг на друга – кажется, они даже перестали дышать.
Кит принялся доставать из шкатулки содержимое.
– Каменная бутылочка… – Он поставил ее на стол.
Следующая находка была завернута в обрывок пледа и перевязана лентой. Кит развязал бант, а Меган подалась вперед всем телом, себя не помня от волнения. На мгновение Кит ощутил пьянящий аромат вереска, исходящий от ее волос.
– Эта детская рубашечка, – Меган взяла в руки вещицу, слегка пожелтевшую от времени. – Но она не дошита…
Вдруг что-то маленькое со звоном упало на пол. Наклонившись, Кит поднял золотое колечко с рубином в форме сердца.
– Стало быть, это и есть сокровище? – спросил он.
– Для Майри это было величайшей драгоценностью в жизни, – серьезно и торжественно взглянула на него Меган.
Кит взял в руки бутылочку и вынул пробку. Внутри обнаружились какие-то листки пергамента, свернутые в трубочку и перевязанные поблекшей синей лентой.
Осторожно взяв их в руки, Меган развернула первую страничку. На ней что-то написано было по-гэльски.
– Что там? – спросил Кит, склоняясь над столом и невзначай касаясь плечом плеча Меган.
– Это письмо… оно написано тем же почерком, что и то, которое ты нашел в дневнике твоего деда…
Меган торопливо пробежала послание, а Кит почувствовал, что сердце ее забилось быстрей.
– Стало быть, это рука Майри, – прошептал он.
«Глен Дориан, 1778 год.
Драгоценный мой, возлюбленный мой!
Минуло уже более тридцати лет с тех пор, как глаза мои видели тебя в последний раз, а мне все мнится, что это было вчера. И по-прежнему, просыпаясь ночами, я ищу тебя рядом, а не находя, плачу. Почему тебя нет подле меня, там, где твое место по праву? А порой я вспоминаю все те счастливые моменты, что нам с тобой довелось пережить, и тогда улыбаюсь.
…Как горько, что столько долгих часов, месяцев и лет украдено у нас с тобой! Мы должны были вместе состариться, ты и я, здесь, в этой долине, радуясь тому, как подрастают наши дети, а потом и внуки…
…Я ждала тебя, я надеялась, я тосковала по тебе долгие томительные годы. Никого, кроме меня, не осталось в долине.
