В окнах дома отражалась середина ночи — холодная и наполненная тихим шепотом дождя. Екатерина влетела внутрь, пропахнув родительским теплом и ощущая себя как домашняя птичка после долгого полета. Атмосфера здесь была умиротворенной, словно шептало дремлющие истории, ожидая своей ночи....
Ему весь вечер казалось, что, как только они останутся наедине, он первым делом снимет с нее платье и белье. Но получилось по-другому: захваченный новыми ощущениями, он не спешил. У него отняли зрение, сохранили только возможность чувствовать и осязать, переживая контраст между небрежной крупной вязкой шерстяного платья и виртуозным плетением тончайшего кружева.
Все у него забрали. Оставили только бездумное следование собственным инстинктам. Расстегивая пуговицы, словно отвоевывал желанное тело. Касаясь языком пылающей кожи, отнимал дыхание.
— Подожди… — Катя прервала поцелуй и чуть отклонилась.
Хотела стянуть с него одежду. Ей тоже нужно его коснуться. Чувствовать под ладонями горячую кожу, а не ткань рубашки.
Чуть царапая, провела ноготками по шее, ухватилась за ворот, начала расстегивать мелкие пуговицы. Трудно они поддавались непослушным пальцам, но с несколькими удалось справиться.
Прижалась губами к шее, лизнула ямочку между ключиц.
Дима тронул ее лицо и приподнял за подбородок.
— Мятная девочка.
— Какая? — с трудом распознавала смысл сказанных слов.
— Мятная. От тебя мятой пахнет.
— Почему?
— Не знаю, почему. Пахнет мятой, и все.
Коснулся губ, замер в миллиметре, ловя дыхание и ожидая, пока ее рот приоткроется для поцелуя. Катя улыбнулась, разомкнула губы, выдвинула вперед кончик языка, чтобы почувствовать всю сладость, которую Дима ей даст своей лаской.
Все у них сегодня получалось тягуче, с особенным упоением они целовались, а она — как будто обладала какой-то тайной порочной опытностью. Но ничто, кроме желания получать удовольствие от занятия любовью, ею не руководило.
Возбуждение сделалось нестерпимым. Забыв про пуговицы и рубашку, Катерина в судорожном порыве прижалась к Диме.
— Димочка, я тебе хочу… очень сильно… я соскучилась… — Сквозь ткань брюк чувствовала его возбуждение.
— Замолчи… — Не знал, то ли ей рот закрыть ладонью, чтобы не говорила такого, то ли за руки хватать, потому что они уже взялись за ремень.
Находился в таком состоянии, что почти себя не контролировал. Боялся, что, когда получит ее голую, растерзает. У него вместо крови — лава.
— Что у тебя за ремень? Не могу расстегнуть, — проворчала она.
— Я тоже не могу это развязать, — дернул кожаный шнурок.
— С этим вообще нет проблем.
