Автор
Александра покачивала головой, глядя на себя в заднее зеркало машины. Зимний дождь осеннею тьмой заполнял городские улицы, а ветер срывал листву с деревьев, придавая им красок от крови до оранжевых пламен. Она ждала в здании небоскреба, словно стекла замёрзшей реки в сердце столицы....
Таким желанием горел его плотоядный взгляд, что у Алекс перехватило дыхание.
Этот требовательный взгляд следил за её пальцами, стягивающими чулки, и словно вместе с ней расстёгивал пуговицы блузки. А когда Саша сбросила блузку с плеч — скользнул вниз, к кружеву трусиков. У неё заныл низ живота, словно Давид её коснулся, но она старалась не думать о его руках, о том, что стоит перед ним в одном белье, а думать только о его взгляде, горящем, ждущем.
Казалось, Давид Гросс превратился в полую каменную статую, и только в глазах виден огонь, что пылает внутри.
Она расстегнула бюстгальтер, отбросила в сторону и услышала шумный вдох сквозь зубы.
Нет, Давид Гросс был не из камня, он был из крови и плоти, и эта неожиданная реакция откликнулась в её душе такой же неконтролируемой радостью, взорвалась пенистым шампанским, окатила шипучими брызгами, растеклась сладкой лужицей и… сдетонировала.
Их словно закоротило.
Он выдохнул. Её сердце забилось как сумасшедшее.
Он сжал руки до побелевших костяшек. Она сглотнула.
Но шоу должно продолжаться.
И Александра стянула трусики, бросив их поверх остальной одежды.
Всё. Она это сделала.
Алекс стояла перед Давидом нагишом.
Глава 12
Сердце выпрыгивало из груди. Уши пылали. Щёки горели. Руки мелко подрагивали. И ноги едва держали. Но она подняла подбородок, откинув за спину волосы, что упали на грудь, чтобы он лучше её видел.
К её ужасу, Давид пошёл к ней.
Как же она боялась, что он к ней прикоснётся. Как же хотела, чтобы прикоснулся.
Его лицо было жёстким и непроницаемым, когда он остановился. Шли годы, пока он осматривал её с ног до головы. Сменились столетия, пока она нашла в себе силы заговорить.
— Повернуться? — спросила Алекс.
— Спасибо, мне и так всё видно, — ответил Давид.
Оттолкнув ногой одежду, он обошёл вокруг неё, никуда не торопясь, с хмурой и беспощадной заинтересованностью.
А когда вернулся, откуда начал, стало ещё хуже: по её телу побежали мурашки, волоски встали дыбом, соски напряглись. Этого было не скрыть, но Давид, оценив её реакцию, и бровью не повёл. Скользнув глазами по её животу, дрогнувшему под его взглядом, он уставился на лобок.
— Какие милые кудряшки, — поджал он губы, словно находился в замешательстве. — Ты не перестаёшь меня удивлять.
