Автор
Александра покачивала головой, глядя на себя в заднее зеркало машины. Зимний дождь осеннею тьмой заполнял городские улицы, а ветер срывал листву с деревьев, придавая им красок от крови до оранжевых пламен. Она ждала в здании небоскреба, словно стекла замёрзшей реки в сердце столицы....
Конечно, он тоже в первую очередь подумал на Квятковского, размышлял Давид по дороге в клинику, где у него была назначена встреча с Алекс и экспресс-анализ на отцовство.
Честно говоря, он не сомневался, что ребёнок — его, но люди умели удивлять: лучшие друзья становились худшими врагами, союзники били в спину, правда, в которую он свято верил, оказывалась гнусной ложью, беременность женщины, которой безоговорочно доверял — фальшивой. Через всё это Давид уже проходил, а у него не было привычки повторять собственные ошибки.
И он бы хотел сейчас думать об Алекс, её смехе, её ироничном остроумии, её ноготках, вычерчивающих узоры на его спине и вызывающие во всём теле мурашки, но приходилось думать о её сраном отце.
Их последний разговор перед поездкой Давида к Алекс ожидаемо не заладился.
Давид был уверен, что Квятковский не выкрутится, ему придётся поступиться самым дорогим, что у него есть — винокурней, которой он так гордился."
"Сидя сейчас в машине, Давид усмехнулся. Кто бы мог подумать, что больше всего в жизни старый хрыч дорожит не сыном, не дочерью, не банком, не своей репутацией — а кучей дырявых бочек, в которых настаивал свой сивушный бурбон.
Он сцепил зубы. А ведь когда-то на той плодородной земле, что Квятковский превратил в убогие кукурузные поля, женщина, что оставила неизгладимый след в сердце Давида, мечтала выращивать розы и виноград. Самые красивые розы, какие только можно вырастить в их климате. И редкий виноград, из которого будет вино с самым изысканным букетом, какой только можно вообразить.
Какой злой рок заставил её обратиться к помощи юриста Эдуарда Квятковского, чтобы узаконить своё право на землю, знал только бог. Но провидение их свело, и вот чем это закончилось.
Ещё не закончилось. Давид не клялся, что заберёт у Квятковского самое дорогое, что у него есть, также как он отобрал самого дорогое у Давида — женщину, чью смерть он не смог пережить до сих пор, и дом, что считал своим местом силы, скорее наоборот, она просила этого не делать, но Давид хотел не для неё, для себя — забрать у Квятковского самое дорогое и получить удовольствие.
— Проваливай к чёрту, Давид Гросс! — тряс головой Эдуард Квятковский, словно у него вот-вот случится припадок. — Ты ничего не получишь. А попробуешь снова — пожалеешь.
Его руки ходили ходуном. На столе, за который банкир ухватился, тряслись канцелярский набор и рамки с фотографиями.
