В зловещей темноте Мальрока, свет превращается в мрак, а сам мир становится жертвой своих грязных страстей. Каждый шаг к погибели души приносит только больше крови и отвратительной неземной тьмы. Сюжет настолько умопомрачительный и кровавый, что вызывает у читающих шок и в то же время страстное желание узнать больше....
Вовремя — опять хлопанье луков, и уже моя лошадь, получив стрелу в шею, повторила отчаянный маневр.
Епископ спешиваться не стал — нахлестывая своего коня, помчался на противника. Люк, вскочив, торопливо натянул лук и накладывал на тетиву первую стрелу. Опять хлопанье, но уже не по животным — попытались нашего лодочника пришить, пока он не начал огрызаться. Не удалось — он без сложного трюкачества плашмя шлепнулся на землю, тут же вскочил, выстрелил в ответ, и почти сразу еще: прибеднялся парень насчет своей слабой скорострельности.
Вероятно, его прикрытие помогло епископу — тот добрался до зарослей, не потеряв лошади. Вломился в кусты, взмахнул мечом. Кто-то знакомо нечеловечески заорал — так кричать могут только те, кто получил очень тяжелую рану… или смертельную. Сталкивался уже… помню…
Я бросился на выручку товарищу, потеряв его из виду, — лишь по треску ветвей под копытами коня и шевелению веток понимал, где он сейчас буянит. Опять крик, но уже не такой трагический, и громкое ругательство, не слишком типичное для епископов:
— Сидеть, свиномразь! Зарежу, как ягненка!
На опушке все было кончено: никто больше и не думал нас обстреливать.
Рядом валялся лук — такой же деревянный, как и у людей карающего, но по исполнению и качеству отличался как ржавая «копейка» от новенького «кадиллака».
Или другие люди, или у карающих совсем плохо с обеспечением стало. Да и с кадрами…
Второй стрелок был жив — стоял на коленях спиной к дереву и крупно дрожал, косясь на окровавленный меч в руке Конфидуса.
Епископ, не оборачиваясь в мою сторону, пояснил:
— Их всего двое — других не видел, а бесшумно в таких зарослях не уйти. Но надо проверить.
