– Куда ты, – тотчас поймала его за руку блондинка, и голос ее теперь напоминал воркование. – Что ты говорил? Пять месяцев, да, милый?
– Это ты говорила, – усмехнулся Матвей, которого всегда забавляло, когда парни клюют на такие простые уловки представительниц прекрасного пола, как нежные слова, ласковые улыбки, зазывные взгляды, прикосновения… Но стоило Ниночке использовать этот арсенал женского оружия, как он растаял.
– Хорошо, давай пять, Нина, – сдался он, решив, что ему хватит и этого срока, чтобы покорить эту девушку с непростым характером.
Это было для него сродни игре – по крайней мере, Матвей сама себе говорил так. И отсчет ее пошел.
Катя повернулась вдруг и поймала его взгляд, направленный на спящую Ниночку.
Матвей улыбнулся девушке, и та несмело улыбнулась в ответ. Характер ее был не в пример лучше, чем у ее подружки. Но если бы Ниночка Журавль обладала ангельским нравом, стала бы она той, к которой так необъяснимо влекло Матвея?
Вряд ли.
* * *Полет в самолете казался мне бесконечно длинным лишь в начале путешествия. Однако оказалось, что это была прекрасная возможность побыть наедине с собой, сидя у иллюминатора, за которым стелилась тьма, откинувшись на удобную спинку кресла и погрузившись с головой в мир моего Антона.
Да, музыка была его миром, и именно в небе, где-то на середине пути, мне пришло вдруг в голову, что Антона до конца можно понять лишь через призму его творчества. И дело не в том, нравится ли оно мне или нет – это лишь форма, дело в его содержании.
Его голос в наушниках заставлял закрывать глаза, уходя в состояние полусна, и видеть Антона внутренним взором. Он играл на гитаре, сидя на парапете крыши высотки в летний холодный, но солнечный день и отчего-то походил на того самого Тропинина, моего одногруппника – в клетчатой расстегнутой рубашке, под которой виднелась простая темная майка, в очках, с русыми волосами, растрепанными ветром. Пальцы его нежно, но вместе с тем уверенно перебирали струны, извлекая чудесные звуки, и он пел – негромко, но без единой помарки, не фальшивя ни в единой ноте.
Высоты Антон не боялся и улыбался изредка, поднимая взгляд к слепящему небу. А мне было радостно и спокойно, и пропали вмиг все обиды, остававшиеся еще в сердце, и недоверие, и желание наказать, и все-все пропало.
Этот то ли сон, то ли фантазия завладела моим сознанием настолько, что я не чувствовала времени полета и в конце концов все же уснула – за час до прибытия в аэропорт.
Во сне Антон продолжал играть, и мелодия казалась самой прекрасной из тех, что я слышала в своей жизни – только слов песни я теперь не понимала. В какой-то момент он замолчал и отложил гитару, хотя музыка продолжала звучать.