Эта квартира перестала быть надежным убежищем. Джон Бёртон нашел ее. А это означало, что по его следу может прийти кто угодно. Нужно было срочно искать другое место.
Лайза села за стол и налила себе кофе. Ей пришлось сварить несколько кофейников, пока она рассказывала Джону Бёртону, совершенно незнакомому человеку, историю своей жизни. Об унижениях, с которых все начиналось. О страшном психологическом давлении, когда он не поднимал на нее руки, но Лайза чувствовала, что больше не может дышать. Тогда ей приходилось отчитываться за каждый шаг, малейшее движение. Чуть ли не за каждую мысль.
– Мне ничего не было позволено решать, – рассказывала она. – Мебель, шторы, ковры, картины на стенах, блюда, из которых мы ели, цветы в саду – все это было не мое. То же касалось одежды, которую я носила, нижнего белья, косметики, украшений, машины… У меня не было ничего. Он перфекционист, и все, абсолютно все должно вписываться в его представления об идеальном доме, саде, идеальной жене, семейной жизни…
Джон задал вполне естественный в такой ситуации вопрос:
– Почему вы его не бросили?
И Лайза тихо ответила:
– Такие, как он, начинают с одной простой вещи, которую делают почти незаметно. Они напрочь лишают своих жертв уверенности в себе. Они уничтожают души, и ты больше не веришь, что можешь справиться со своей жизнью сама. Держишься за своего мучителя, потому что он сначала уничтожил тебя, а потом убедил, что без него ты ничто.
Джон кивнул. Обошлось без банальностей, вроде: «Но такой очаровательной женщине, как вы, ничего не стоило бы найти ему замену». У Лайзы сложилось впечатление, что мистер Бёртон ее понял.
– И когда он начал вас бить? – спросил он таким тоном, будто уже знал ответ на этот вопрос из богатого полицейского опыта.
Этот момент Лайза помнила точно.
– Сразу после рождения Фина. Он не мог смириться с тем, что у меня появился кто-то кроме него. Другой человек, мой ребенок. С рождением ребенка женщина становится сильнее. И я это почувствовала, когда появился Финли. Не думаю, что мое поведение как-то изменилось, разве аура… пожалуй, я стала излучать больше внутреннего покоя, счастья… Любви к этому маленькому существу. Это окружило меня чем-то вроде защитной ширмы, сквозь которую он не мог проникнуть. Утрата полного контроля надо мной – вот что его взбесило. Такие, как мой муж, с этим не мирятся.
Она рассказала, как трудно порой было скрыть следы побоев. Появиться на люди стало возможным только в солнечных очках. А разбитая губа неделями удерживала ее в четырех стенах. Лайза чувствовала злобу Джона Бёртона. Не на нее – на таких мужчин, как ее муж. А также на законы и предрассудки, делающие женщин в подобной ситуации совершенно беспомощными.