Автор
В мире, где законы бывают не только на бумаге, а перед глазами обычных граждан. Подвиги здесь случаются внезапно и неожиданно, зачастую из-за слабых мест в правде или убеждениях. Книга "Над законом" рассказывает о людях, рискующих всем, чтобы изменить этот неровный баланс сил....
'Это много стоит', – подумал полковник, когда такое прозвище тебе дают не просто товарищи по оружию, а профессионалы высшей пробы.
– Опять ты выпендриваешься, Забродов, – сказал он, – вертишь носом, как особа королевской крови. В Москве ему надоело, на Корсике ему делать нечего. На Магадан поезжай, курортник. Делать мне больше нечего – сидеть тут и выбирать, куда бы тебе съездить на лето!
– Тихо, тихо, весь народ распугаешь, – сказал Забродов. – Ну, чего ты взъелся? На Корсику так на Корсику, только не кричи.
– Нет, брат, извини, – качнул головой полковник. – Это ты у нас птица вольная, а я на службе."
"Он с тоской покосился на распахнутую дверь кафе, сквозь которую в помещение волнами вплывал удушливый зной раскаленного асфальта пополам с вонью и ревом сотен автомобильных двигателей. Прямо напротив двери, медленно, но верно превращаясь в духовку на колесах, жарилась под отвесными лучами солнца черная полковничья 'Волга'.
– Вздыхаешь, – ворчливо сказал ему Забродов. – Служба у тебя... Тогда придется Корсике без меня поскучать.
– Тоже верно, – снова вздохнув, сказал Мещеряков и рассеянно погрузил кончик своей сигареты в остатки кофе, плескавшиеся на дне чашки.
Раздалось короткое шипение.
– Фи, полковник, – сморщив нос, сказал Илларион, – что за манеры?
– Знаю одно местечко, – оживляясь, сказал Мещеряков, пропустив мимо ушей последнее замечание Забродова. – Ни гор, ни моря, зато уж разговоров!..
– Это тюрьма, что ли? – с подозрением спросил Илларион.
– Тьфу на тебя, – в сердцах плюнул полковник, – ну что ты за человек!
– Ах, не тюрьма, – с деланным облегчением взялся за сердце Забродов. – Тогда, может быть, Дума?
– У меня обед кончается, – сказал Мещеряков. – Мне говорить дальше, или ты будешь развлекаться словоблудием в одиночестве?
– Не буду развлекаться словоблудием, – покаянно свесил голову Илларион, – говори, о кладезь премудрости! Глаголом жги мое сердце.
