В череде кошмарного сна я снова увижу его — реального человека из моей головы, который становится всё более реальным с каждой секундой. Но он исчезает, растворяется, словно призрак, и я просыпаюсь в пустом кабинете, только сердце не успокаивается, оставаясь прижатым к его образу....
Распахиваю глаза и ошарашенно смотрю на двух женщин, сидящих друг напротив, молоденькую девушку с виду лет семнадцати-восемнадцати и старушку в чёрном, с покрытой на восточный манер головой. Девушка, кстати, словно в противовес, одета в длинное прямое белое платье с богато вышитым воротом и манжетами. Длинная коса ниже пояса, сама миниатюрная, даже хрупкая, смуглая, явно восточных кровей. Её глаза закрыты, лицо бледное. Они сидят на софе с кучей подушек возле окна в неизвестной мне комнате. Бледные губы «госпожи» изгибаются в горькой усмешке.
— Я писала, няня. Отец явился лично, чтобы продемонстрировать мне, как уничтожает их и поведать, что перенастроил мой почтовый футляр и теперь вся моя почта будет идти через него. Он сказал, что ещё одна такая выходка и свадьбы я буду дожидаться в доме жениха. Что его дочери не пристало порочить доброе имя почтенного миразу и его верного соратника мерзкими наветами. Что мои выдумки и больные фантазии не должны стать помехой в его планах, и мне надлежит смириться и стать достойной женой тому, кого он выбрал для меня.
Они даже не замечают меня. Растеряно покашливаю, пытаясь привлечь внимание, но ни одна ни другая не обращают на это внимание.
— Я ничего не могу сделать, Гапка. Меня стерегут днём и ночью, — она судорожно всхлипывает, утыкается лбом в плечо няни, говорит безжизненным голосом. — И скоро этот день придёт. Он придёт. За мной. Как обещал. И будет делать со мной всё что пожелает. Это чудовище… Я не смогу… не смогу… он убил Солю… уничтожил её.
От услышанного у меня сжимается сердце, я шагаю к плачущей девушке, но всё внезапно исчезает, снова выбрасывая меня во тьму.
