Он натянул меня на себя так, как я когда-то мечтала, одним тугим движением доведя до истерики.
Он трахал меня стоя, подхватив под бедра и вжав в стену, продолжая смотреть прямо в глаза. Потом — развернув спиной и заставив упереться ладонями. Потом опрокинув прямо на пол в холле.
Жестоко вбивался — не так, как обычно, не нежно, не терпеливо, не внимательно. Он был голоден и утолял этот голод как зверь — рыча и не давая отнять завоеванную добычу. Вертел меня, как хотел, имел, как хотел, и я задыхалась под ним, задыхалась, извивалась и орала в голос, потому что это было самое охрененное, что происходило со мной за много-много лет.
В конце он дернулся и впечатал меня в мраморный пол несколькими последними самыми яростными движениями — и я обмякла, ощущая себя так, будто по мне проехался «Камаз».
Уткнулась в него, в его шею, вдыхая насыщенный сексом аромат кожи. Я парфманьячка, но так и не спросила до сих пор название его парфюма. Потому что запахи — лучшая машина времени.
Не хотелось бы потом разыскивать эти духи по всем магазинам и погружаться опять в эти минуты, мазохистски растравляя свою горькую любовь.
Я дождалась, пока слегка угомонится мой бешеный пульс — и его, спрятанный под полурасстегнутой рубашкой. Села, поправляя сползший корсет, одернула смятое платье.
Роман медленно стягивал презерватив, глядя на меня все еще темными глазами с расползшимися по радужке зрачками. Я чувствовала его взгляд кожей, хоть и не смотрела в ответ.
— Пойдем в спальню? — спросил он, и нотка неуверенности, этот вопрос в его голосе позволили мне ухватиться за них, чтобы выбраться из той бездны, куда я так долго летела.
— Нет, — я встала, еще раз тщательно расправив платье. — Я, пожалуй, домой.
Он усмехнулся — криво, одной половиной рта.
— Ага, — сказал Роман. — Ну, я не отпускал такси, оно тебя ждет.
Понимающий какой… гад.
Я не могла остаться.
Слишком остро я почувствовала сегодня, насколько мы разные.
Как не подходит мне его мир.
Что я для него — лишь очередное экзотическое развлечение, чей срок годности рано или поздно истечет, как только экзотика станет будничной и понятной.
А мне — нет. Не приестся.
И если уж я не смогла уберечь свой покой, я хотела уберечь хотя бы свое сердце.
Октябрь переползал в ноябрь, теряя разноцветную шкуру, золотая осень больше не отвлекала меня от работы, на улице было промозгло и сыро, но это никак не помогало вдохновению.
Я все реже соглашалась на предложения встреч от Романа и совсем перестала писать и звонить ему сама.