Сет, рассудив, что переносить его куда-то слишком хлопотно, напрочь забыл про чужое существование, лишь изредка подпинывая, когда тот начинал храпеть.
- Это худшее пробуждение в моей жизни, - выдал Клим, с трудом поднимаясь на ноги... пытался подняться, но вскоре Сету надоело следить за его безрезультатными потугами и, сжалившись над убогим, дернул парня за локоть вверх, помогая принять вертикальное положение.
- Неужто так плохо? - усмехнулся Зверь, радуясь такому чудесному зеленому оттенку на опухшем и небритом лице.
- Нет, блядь, тебя увидел. Лучше бы в канаве проснулся, - съязвил мент, оглядывая свернувшегося клубком на жесткой шконке и все еще спящего Яна.
- Могу организовать, даже канавку подберу поглубже, чтобы наверняка.
- Не пизди, а? И так паршиво, еще твоего пиздежа не хватало, - проскулил Клим, хватаясь за голову, прекрасно понимая, что желание ебнуть эту слишком бодрую сволочь есть, а вот сил нет. - Пошли, разговор есть, - брезгливо поморщившись, позвал Сета.
Зверь, непомерно удивленный таким вниманием, с интересом приподнял бровь, намереваясь уже что-нибудь пиздануть пообиднее...
- Съебитесь оба, - попросил Ян, хриплым, еле живым голосом.
Оба, как по команде, обернулись и, видя это взлохмаченное, помятое, больное и замученное обстоятельствами создание, содрогнулись. В некогда горящих зеленых глазах больше не полыхал огонь, исчез протест, желание жить, не было вообще ничего - пустота и безразличие. Волосы растрепались, челка спадала на лицо, но парень, кажется, не замечал этого совершенно, мятые джинсы, серый свитер делали его еще более безжизненным, и губы... бледные, сухие, с опущенными уголками, он больше не улыбался.
- Ты как? - первым отошел Сет, поднимаясь со стула, порядком остопиздевшего за эту бесконечно длинную ночь, и делая шаг ближе к двери. Им с Климом действительно надо было поговорить.
- Не твое дело, - без толики эмоций, по-чужому, дико.
Переглянувшись и не сговариваясь мужчины направились на выход: Сет прямо, гордо расправив плечи, Клим на полусогнутых и прижимаясь к каждой прохладной стене. Уходить обоим было тяжело. Это тонкое чувство, даже не чувство, лишь шлейф от беспокойства, ощущали оба. Будто что-то непременно должно было произойти. Что-то страшное, непоправимое. Но, не страдая паранойей, оба посчитали это бредом и ошибкой расшатанных нервов, однако неприятный осадок все же остался.
