Лицо мальчика, прижавшегося щекой ко мне, было столь же бледно, как и физиономия за стеклом, и вдруг я услышала звуки, не слабые, но как бы идущие издалека, и мне показалось, будто на меня повеяло чудесным ароматом.
– Да… я взял его.
Со стоном радости я обняла его еще крепче, прижала к груди; я ощутила внезапную дрожь детского тела и лихорадочный ритм биения сердца, не сводя глаз с твари за окном. Фигура пошевелилась и сдвинулась с места. Если ранее я сравнила призрака с тюремщиком, теперь его медленное кружение больше напоминало о крадущемся, спугнутом звере. Однако мужество мое так возросло, что мне пришлось сдерживаться, чтобы скрыть душевное пламя. Между тем бледное лицо вновь замаячило за окном, негодяй явно вознамерился выждать и понаблюдать. Уже уверенная и в том, что могу теперь принять вызов, и в полном неведении ребенка, я смогла продолжить разговор:
– Зачем ты его взял?
– Посмотреть, что вы сказали обо мне.
– Ты вскрыл письмо?
– Да, вскрыл.
Я немного отстранилась от Майлса и убедилась, что насмешка исчезла из его взгляда – таково было сокрушительное действие смущения. Настоящим чудом было то, что, благодаря моему успеху, его чувства наконец закрылись для призраков и их общение прервалось: он знал, что видение где-то близко, но не знал какое и не подозревал, что я тоже способна их видеть и все знаю. И стоило ли сожалеть о пережитых волнениях, когда, обратившись к окну, я увидела, что воздух за ним чист, а значит – благодаря моим стараниям – источник влияния подавлен? Там было пусто. Я чувствовала, что победила и мне следует непременно довести дело до конца. Не скрывая своего ликования, я воскликнула:
– И ничего не нашел!
– Ничего, – он печально, задумчиво покачал головой.
– Ничего, ничего! – я почти кричала от радости.
– Ничего, ничего, – грустно повторил он.
Я поцеловала его влажный лоб.
– А что ты с ним сделал?
– Я его сжег.
– Сжег? – Нужно было спросить сейчас или никогда. – Не этим ли ты занимался в школе?
– В школе?
О, как он встревожился!
– Ты брал письма? Или другие вещи?
– Другие вещи? – Казалось, он думает теперь о чем-то отдаленном, что проявляется лишь под натиском нынешней тревоги. И все-таки проявилось: – Что же я, воровал?
Я почувствовала, что краснею до корней волос, но не знала, чему больше дивиться: тому ли, что я задала джентльмену такой вопрос, или тому, что он допускает такую возможность: это показывало всю меру его мирского падения.
– Именно из-за этого ты не мог вернуться?
– Вы знали, что мне не разрешили вернуться? – только это его и удивило, к моему огорчению.
– Я знаю все.
– Все? – Он одарил меня долгим и очень странным взглядом.
– Все. Так скажи, ты?.. – Повторить то слово я не смогла. Но Майлс ответил просто:
– Нет. Я не воровал.