— С чего ты взяла, что я тот самый Крис, которого любит твоя тетя? — с трудом подбирая слова, выпытывал я. — Давай помогу, — предложил, наблюдая, как Лиза зубами натягивает перчатки. Она подставила свои ручки, и я спрятал ее пальчики в маленькие перчатки.
— А она тебя рисует постоянно, — охотно отвечала Лиза, похлопав в ладоши.
Я улыбнулся. Вот такая детская логика. Тетя Ирена меня рисует – значит, любит. Впрочем, наверное, она не далека от истины. Катя действительно много рисовала раньше. Меня много рисовала. Но удивительно, что маленькая Лиза меня узнала.
Мы помолчали. Лиза лепила снежки, бросая их в замерзшее озеро, а я просто наблюдал за ней. И чем больше смотрел, тем больше я видел в ней ее мать. И обида скручивалась тугим узлом в солнечном сплетении, подогревала злость и рождала мерзкое ощущение ненависти к той, что клялась в верности и любви до самой смерти. Усмехнулся, запрокинув голову к небу. В одном она не солгала: любила до смерти, моей. Паршиво было другое – одной встречи с Лизой хватило, чтобы всколыхнуть всю ту муть, что так легко затмило собой появление Кати.
Я проводил Лизу до самого поместья и пообещал приходить на озеро каждую неделю. И я приходил. И мы болтали и играли: она на скрипке, я на гитаре. Так и подружились, храня в секрете наши посиделки. До Рождества.
После каждой такой встречи я возвращался домой в полном раздрае. Не оставалось даже сил злиться на Катьку, упорно прячущуюся в своем коконе. А я не понимал, как ее оттуда вытряхивать. Да, я убедил ее жить.
Вот только жизнь ее была насквозь фальшивой, как наши беззаботные утренние завтраки и болтовня ни о чем. Она по-прежнему пряталась от меня в своей спальне, хоть и не запиралась больше, ночами же будила, рассматривая и едва касаясь меня, будто изучая заново. Она приходила и ложилась рядом, а потом засыпала. Я притворялся спящим, а потом маялся до самого рассвета, прислушиваясь к ее уже ровному дыханию, и душил в себе нестерпимое желание снова получить ее всю. Похоже, мы оба сходили с ума…
Все изменилось в канун католического Рождества, когда Катя замерла у окна какого-то ресторана и вдруг улыбнулась… елке.
Улыбнулась по-настоящему открытой, широкой и главное, живой улыбкой. И ее лицо враз просветлело какой-то глупой детской мечтательностью. Как будто у нее внутри зажглась какая-то лампочка. И сердце хуком врезалось в ребра, а потом сорвалось в галоп.
— Стой здесь! – приказал я. Катя ошарашено посмотрела на меня, но я повторил настойчиво: — Стой здесь.
