— Я два имения в карты проиграл.
— Какие имения в СССР, что ты несешь, брешешь! — скептически повел бровями Костя
— Молодой человек…— он снова укоризненно растягивал слоги, — Витя-Пианист тут всех знает, все знают Витю-Пианиста. Витя-Пианист никогда не лжет.
Он прервал свой рассказ и замкнулся. Я чувствовал, что он знает намного больше, чем готов показать.
— Авигдор, — обратился я к нему, — а что сейчас?
— Сейчас, если встречу здесь у «Березки» кого-нибудь, кто меня знает. Ни от рубля, ни от полтинника не окажусь. Иногда на подхвате, могу и червончик красненький заработать
— И не стыдно тебе, Витя, у этих мразей в шестерках бегать? — спросил Костя
— Раньше стыдно было, а теперь нет. Я же знаю, что Господь мне не просто так подаёт. Я людям помогаю, поручения выполняю, достаю всякое нужное для них. Вот они меня и благодарят.
— А что ты им достаешь?
— Всякое-разное. Вот вам, например, нужен же ваш фотоаппарат и пленки?
— И не стыдно тебе, Витя, у этих мразей в шестерках бегать? — спросил Костя.
— Раньше стыдно было, а теперь нет. Я же знаю, что Господь мне не просто так подаёт. Я людям помогаю, поручения выполняю, достаю всякое нужное для них. Вот они меня и благодарят.
— А что ты им достаешь?
— Всякое-разное. Вот вам, например, нужен же ваш фотоаппарат и пленки?
У Кости глаза полезли на лоб. Он подался вперед
— Чтооо? — негодуя вытаращился на Авигдора, — ты совсем страх потерял? Будешь шантажировать?
Но Авигдор совсем не обращал на него внимания, он налил себе еще. Залпом, по-мужицки осушил стакан, и, уже привычно, крякнул:
— Фун-да-мен-таль-но! У-о-о-х!
На этот раз он закусил килькой, поддев ее вилкой лежавшей тут же на газете, а потом откусил прямо от луковицы.
— Да я тебя… — Костя замахнулся и хотел врезать затрещину нашему собеседнику. Моя интуиция почувствовала неладное.
— Подожди, — я его жестом остановил, и обратился к бродяге, — Авигдор, чего вы хотите?
Он развернулся и триумфально улыбнулся:
— Вот это совсем другой разговор, молодой человек. Я хочу совсем немного человеческого участия и сочувствия. Затосковал я, что-то мне с вечера жизнь не мила. На душе как-то. Заворачивается моя душа в трубочку.
Его глаза сверкали хитринкой.
— А вот когда, этот — он кивком указала на Костю, — захотел ударить Витю-Пианиста, он будто скомкал эту трубочку. Витю-Пианиста, конечно, может ударить каждый. Но не каждый может потом выжить.
В его руке сверкнула тонкая заточка, напоминающая по форме длинное шило.