Ничего хорошего — два трупа и ребенок с тяжелыми травмами. Голубева, избегая Олиного взгляда, усиленно работала в течение следующей пары часов. Оля заполняла формуляры, гоня навязчивую идею прямо сейчас свалить из этой чертовой комнатки, в которой задыхается.
Напряженное молчание между ними, в конце концов, прервала сама Машка. Когда расчет возвращался на базу, она глянула на Надёжкину и, как ни в чем не бывало, сказала:
— Ну чего дуться? Если я и ранила твои нежные чувства относительно Басаргина, то исключительно тебе во благо. Оно к лучшему, что он ушел. Я же видела, какую ты выдерживала осаду.
Оля, внимательно выслушав единственную подружку, лучезарно улыбнулась и сообщила:
— Ты права! Только, Машель, крепость пала окончательно и бесповоротно. Потому исключительно себе во благо — больше о Дэне даже не заикайся. А то ж у меня коричневый пояс по тхэквондо, если ты еще помнишь.
Машка в ответ только икнула.
Но Олькино предупреждение подействовало. До конца дня она не лезла. А сама Оля жила в двух параллельных реальностях одновременно. В одной — ковырялась в накопившихся бумагах, поскольку у той же Голубевой к работе был исключительно творческий подход. Если вдохновение имелось, то и в делах был порядок. А если отсутствовало — то оставляла все разбросанным. Последнее случалось невообразимо чаще.
А вот Оля привыкла оставлять после себя все систематизированным и разложенным «по алфавиту». Там, где ей не хватало терпения, она включала упрямство. И переламывала, перемалывала себя день за днем, чтобы соответствовать собственным решениям. Это же так важно — доказать. Себе, родителям, Денису. Себе — особенно. Но оставался вопрос, который бросал ложку дегтя в бочку с медом. Когда посреди всего этого она разучилась испытывать радость? Когда перестала быть счастливой?
Вторая Олина реальность была далека от ее стола и стула в диспетчерской. И в ней творился какой-то апокалипсис надёжкинского масштаба. Постепенно, по кирпичику, Оля разбирала стену, которая стояла между нею и Дэном. И оказывалось, что фундамент, на который она ее ставила, давным-давно просел и почти разрушен. Да и сама стена — изошла толстыми трещинами, сыпется и едва ли выдержала бы даже легкий весенний дождь, не то что летнюю грозу.
А еще она больше не хочет, совсем не хочет пережидать грозы одна, без Дениса.
И тут уже нет речи о том, чтобы просто поговорить. Тут все куда серьезнее. Он — ее. Независимо от всего, что по мнению других могло бы их разделять.
