Автор
Анна открывает дверь и замерла на пороге. За ней стоят двое — один в черной тоге, другой с копьем на плече. Страх рос по комнате как лесной подводный шар от одного до другого шага. Вокруг запахи дракона и свежего мяса, а воздух полон ожиданием битвы.
Его полностью устраивал разыгрываемый спектакль, он мог быть рядом с ней каким хотел в данную минуту, и все чаще приходил тихим и даже как будто с обнаженным сердцем. Он рассказывал странные вещи, сумасбродные и откровенные до неприличия, а иной раз изливал душу, даря ее памяти кровавые подробности пережитого им. Он становился ближе, но в то же время терялся в дымке из-за страха, который постоянно напоминал о себе.
Но он не говорил о Севере. Анна так и не узнала, что произошло с ним после того, как он покинул фургон.
— Ты любишь попкорн? — бросил он невпопад, открыв глаза.
— Не очень.
— Я тоже. Бредовая вещь.
Он вновь отключился. Теперь они часто общались такими наплывами.
— Алла вновь перепутала название соуса.
Ей даже выделили домработницу. Сказка. И еще троих охранников.
— Я уже и фотку ей на телефон кинула. Бесполезно. Сказала, тот вкуснее.
Марк лениво улыбнулся. Сегодня он был абсолютно спокоен.
— Когда я был малым, тетка из соседней квартиры постоянно пыталась подтянуть мой рюкзак. Говорила, я неправильно ношу, позвоночник искривится.
— И ты терпел?
— Убегал. Она странная была.
Его рука соскользнула с дивана и указала на нее.
— Ты слишком далеко, малыш.
Анна села рядом, и его ладонь тут же коснулась ее живота, нырнув в запах халата, а потом притянула к себе. Он перевернулся на бок и обнял ее, а рукой продолжил массировать, задирая ее одежду все выше.
— Только не делай мне больно сегодня, — попросила она.
— Не любишь, когда больно?
— Нет, не люблю, Марк.
— Ты же не фарфоровая.
Она угадала просыпающееся озорство в его голосе. Он заводился. Тогда она резко развернулась в его объятиях, и они оказались лицом к лицу.
— Я уже ответила.
Он неотрывно смотрел, и в такие сокровенные моменты она прощала себя за то, что села в его машину. Иногда ему просто невозможно сопротивляться, все-таки в нем что-то было, глубоко-глубоко под ворохом напускного и приобретенного.
Марк поцеловал ее в губы, влажно и страстно, лаская языком.
— Прости, но больше ничего не будет по-твоему, — сказал он, отодвинувшись всего на сантиметр.
Она даже не смогла посмотреть на него. Он вновь впился жадным поцелуем, распаляясь не на шутку. Когда удалось вырвать передышку, Анна поймала его взгляд.
— Ты отпустишь меня... когда-нибудь?
— Ты хочешь уйти?
— Я игрушка.
