В маленьком городке Сызрань, на берегу Волги, жили семьи: мама с детьми и отец, инструментальщик в депо. Федор Николаевич Егоров родился в семье — вторым ребенком среди двоих братьев и двух сестер. Утро начинается с раннего звонка московского университета для будущего снайпера Федора, который уже готов к тренировкам на стрельбище в своем старом доме под открытым небом Волги....
Много чего намолотил я и вдоволь наматерился, пока окончательно не ослаб, а боль, кажется, уменьшилась. Потом меня отнесли в какую-то палату, положили на кровать, и я заснул. Рана заживала тяжело, однажды услышал, как совещаются врачи.
— А что, госпиталь? Как наступление началось, туда эшелоны раненых гонят. У нас хотя бы пока спокойно.
Потом звучали слова по-латыни. Кто-то доказывал:
— Сепсис… гляньте на лимфатические узлы.
— Узлы пока на прежнем уровне.
— И температура спадает…
Говорили что-то еще: умное, медицинское.
— Ногу… ногу не надо отрезать.
— Никто ее отрезать не собирается, — отозвался один из врачей.
Мысль, что меня обманывают и ноги уже нет, заставляла нервно шарить пальцами по одеялу. Наверное, со стороны это выглядело смешно. Не доверяя собственным глазам, снова ощупывал ноги. Но никто не улыбался. Дела мои обстояли неважно, держалась высокая температура, и вскоре сделали вторую операцию.
Все решилось само собой. Войска сразу нескольких фронтов, в том числе нашего Юго-Западного фронта, активно наступали. Завершилось окружение армии Паулюса под Сталинградом. Шестнадцатого декабря прорвали фронт итальянской армии. События развивались стремительно. Как я узнал позже, оборона итальянцев развалилась в считаные дни. Уже восемнадцатого декабря, к югу от Богучара, сомкнулось кольцо войск, наступавших с запада и востока.
Часть медсанбата двигалась вслед за дивизией, а где-то в середине декабря санитарный батальон в полном составе ушел дальше на запад. Раненых передали в полевой госпиталь, который спешно размещался на его бывшем месте. Армейский госпиталь означал, что вряд ли я снова попаду в свой полк. Но мне было тогда не до этого.
Вначале лежал в обычной деревенской избе, затем перевели в длинную брезентовую палатку, человек на тридцать. Хотя она была утеплена и непрерывно топились две железные печки, утром по деревянному щитовому полу гуляли сквозняки и замерзала вода в ведрах.
— Очухался, безногий!
— Ох, и спать горазд. Сутками напролет дрых.
— Сами вы безногие, — огрызнулся я. — Все у меня на месте.
— Охо-хо! Гля, даже заговорил.
