В маленьком городке Сызрань, на берегу Волги, жили семьи: мама с детьми и отец, инструментальщик в депо. Федор Николаевич Егоров родился в семье — вторым ребенком среди двоих братьев и двух сестер. Утро начинается с раннего звонка московского университета для будущего снайпера Федора, который уже готов к тренировкам на стрельбище в своем старом доме под открытым небом Волги....
Сформируем группу и сегодня вечером или завтра утром отправим к месту службы. Только поменьше шатайся по территории штаба корпуса.
Но усидеть на месте я не мог. Стоял мороз, хотелось есть. Прогулялся взад-вперед между домами, затем побрел на окраину хутора. Здесь неожиданно встретил старых знакомых, на которых привык глядеть через оптический прицел. Пленные итальянцы занимались ремонтом дороги. Подошел поближе. Молоденький солдат-охранник, с автоматом ППШ, строго предупредил:
— Не приближаться! Запрещено
— Напасть могут? Ты ведь с автоматом, защитишь.
Охранник юмора не понял:
— С пленными общаться не положено.
Я объяснил, что держал оборону на Дону, а итальянцы стреляли по нам с высот на правом берегу. Разговорились. Узнав, что я снайпер, охранник с уважением заметил:
— Редкая у вас профессия, товарищ сержант. Про Героя Советского Союза Василия Зайцева читали?
— Читал.
— Вы, наверное, макаронников тоже хорошо пощипали?
— Это они меня подковали. Три месяца в госпитале отлежал.
Закурили. К нам тут же подошел итальянец в нашем русском бушлате. На плечах, где воины дуче носили погоны, были нарисованы бурой краской два широких и два узких треугольных шеврона. Старший капрал. Улыбаясь, попросил:
— Сеньоре офицер, закурить можно?
— Можно.
Я протянул ему папиросу. Прикурив, капрал на русском языке доложил охраннику, что работа идет нормально, только земля мерзлая.
— Быстро они русский язык освоили, — удивился я.
— Захочешь выжить и по-китайски заговоришь. Ну, иди, Марчелло, гоняй своих. А то без ужина останетесь.
Капрал отдал нам честь, приложив к затертой ушанке ладонь в трехпалой рукавице, и направился к своей команде. Одеты пленные были как попало. Под тонкими однобортными шинелями, никак не подходящими к нашим февральским морозам, угадывались многочисленные поддевки. Некоторые носили старые замасленные фуфайки. В них все же теплее, чем в их шинелях, рассчитанных на южную зиму.
— Как они? — спросил я.
— Да ничего. Улыбаются. Поют иногда. Не то что фрицы. Те смурные, обозленные.
— Нам они не улыбались. Лупили сверху вниз из всех стволов.
— Отстрелялись. Сколько их в степи померзло, жуть. Однажды колонну гнали, хотели на ночь сарай занять. А он макаронниками забит. Видно, остановились на ночлег, печки нет, все и померзли. Взвода два, не меньше.
Позже, я узнаю цифры, во что обошелся итальянцам «крестовый поход на восток».
