Автор
Москва в начале двадцатых годов: на рассвете телефонный звонок прерывает сон профессора Свешникова. Его ждет неотложная поездка, ведь состояние больного стремительно ухудшается. Профессор готовится к непредсказуемому вызову, окутывая его атмосферой напряжения и неизвестности....
Макс добежал до середины, встал, чтобы пропустить поток, оглянулся на Соню, помахал рукой. Краем глаза она заметила, как тронулся с места бежевый «Форд Фокус», припаркованный на противоположной стороне, у ограды торгового центра. Он поехал слишком быстро и не прямо, а как-то наискосок, крутым зигзагом.
Взвизгнули тормоза, несколько других машин отчаянно загудели. Макс метнулся в сторону и вдруг полетел. Мгновение он парил в воздухе, в метре от земли, и упал с глухим тяжелым стуком. «Форд» умчался на невозможной скорости.
Глава третья
Москва, 1921Когда Михаил Владимирович вошел в палату, больной сел, спустил босые ноги на пол, приветливо заулыбался ему, крепко пожал руку, подмигнул.
— Что-то вы давно не навещали меня, дорогой профессор. Я уж соскучился. Только от одного вашего присутствия боль стихает. Вот что значит настоящий доктор, целитель.
— Вам больно? Где именно?
— Ну, нет, это я, конечно, преувеличил. Уже не больно, только щекотно, будто какие-то насекомые там ползают, — он пошевелил рукой, и толстые его пальцы на мгновение стали похожи на извивающихся червей.
«Каков актер, — восхищенно подумал профессор, — сколько разных личин у него в запасе».
— Щекотно, это хорошо. Стало быть, идет заживление, ткани восстанавливаются. Вы лягте, расслабьтесь. Ну, что ж, все замечательно. Сегодня можно снимать швы, и завтра, пожалуй, я вас выпишу.
— Да уж, пора. Почти неделю тут у вас валяюсь. Непозволительная роскошь.
— Разве роскошь? Необходимость. Ну-ка, язык покажите. Шире рот откройте и повернитесь к свету. А-а!
— А-а!
Звук получился глубокий, на басовой ноте. Язык вывалился до подбородка.
— Вот молодец. Хотя, конечно, никакой вы не молодец. Горло у вас нехорошее, гланды воспаленные. А язык — извольте сами посмотреть, — профессор протянул ему зеркало, — видите, серо-желтый, будто мхом зарос. Теперь представьте, такая же дрянь у вас вдоль пищевода, по всей слизистой.
Коба рассматривал себя довольно долго, прятал и опять высовывал язык, щурился, двигал бровями, наконец отложил зеркало.
— Стало быть, по языку можно судить о внутренностях? Любопытно, а у вас там что, доктор? Разрешите взглянуть?
— Извольте, — Михаил Владимирович усмехнулся и показал Сталину язык.
— Чистый, розовый, — констатировал он с некоторой завистью, — ну и как вам это удается?
— Умеренность во всем, еще древние знали.
— Хотите сказать, я неумерен? Жру, пью, курю много?
— М-м.
