Автор
Москва в начале двадцатых годов: на рассвете телефонный звонок прерывает сон профессора Свешникова. Его ждет неотложная поездка, ведь состояние больного стремительно ухудшается. Профессор готовится к непредсказуемому вызову, окутывая его атмосферой напряжения и неизвестности....
Гнусное чувство, стыдное, я так устал. После Кронштадтского бунта Ильич всех подозревает, даже своих. Представляете, что он сказал мне? «За товарища Сталина отвечаете головой». А головы летят, летят, попробуйте тут сохранить спокойствие и силу духа!
— Он знает, что вы меня вызвали оперировать Сталина?
Тюльпанов покраснел, отвел глаза, достал из кармана халата пачку папирос.
— Да… Нет, собственно, Ильич сам высказал эту идею. То есть он просил, чтобы вы товарища Сталина осмотрели. Угощайтесь.
— Спасибо, я натощак не курю.
— Ах, да, я вас вытащил из постели. Понимаю. Слушайте, давайте позавтракаем, а? Его будут готовить минут тридцать. Милости прошу ко мне, выпьем кофе. У меня настоящий, бразильский.
Небольшой уютный кабинет Тюльпанова был обставлен по домашнему, старинной мебелью темного дерева, вдоль стен, от пола до потолка, книжные полки. Пол застлан мягким узорчатым ковром. Удобные кресла в полосатых чехлах. На кушетку небрежно брошен вязаный плед, подушка. Единственное, что нарушало старорежимную гармонию — огромные портреты Ленина и Троцкого, изнутри, вдоль рам, украшенные причудливым цветочным орнаментом.
— Кофе люблю варить сам, на спиртовке. Кофейник, видите, настоящий, турецкий.
Тюльпанов поставил на стол серебряную вазочку с печеньем, из ящика извлек плитку шоколада. Михаил Владимирович подошел к телефонному аппарату.
— Я, с вашего позволения, позвоню домой?
— Да, конечно.
Трубку взяла Таня.
— Он проснулся, — сообщила она мрачно, — тихий, виноватый. Уверяет, что это в последний раз.
— Вернусь, высплюсь. Операция небольшая. Аппендицит.
— Хорошо. Я убегаю в университет. У Миши кашель прошел. Андрюша обещал погулять с ним сегодня, у няни голова кружится, Миша бегает, как угорелый, она за ним угнаться не может. Да, твоя морская свинка вроде бы раздумала подыхать, поела даже.
У Михаила Владимировича пересохло во рту, сердце забилось быстрее.
— Поела? Ты сама это видела?
— Я видела пустой лоток. Воду она тоже выпила.
— Уф-ф, слава богу. Что она теперь делает?
— Веселится, пляшет и поет."
"Пока Михаил Владимирович говорил, Тюльпанов внимательно следил, как поднимается пена в медном кофейнике, но все-таки упустил момент. Пена с шипением залила огонек спиртовки. Тюльпанов тихо выругался и проворчал:
— Плохая примета. Плохое начало дня.
