Автор
Москва в начале двадцатых годов: на рассвете телефонный звонок прерывает сон профессора Свешникова. Его ждет неотложная поездка, ведь состояние больного стремительно ухудшается. Профессор готовится к непредсказуемому вызову, окутывая его атмосферой напряжения и неизвестности....
Кровь борцов… священная кровь… символ единства… храм всемирного благоденствия…
Если бы он запел петухом или прошелся на руках по кабинету, это показалось бы менее странным.
«Вот действительно магия, — изумленно подумал Михаил Владимирович. — Товарищ Сталин практически никто. Психопатический приступ? Бедняга помешался?»
Тюльпанов между тем замолчал, сник, рухнул в кресло, стал вяло жевать печенье.
— Да, в таком состоянии определенно нельзя оперировать, — сказал Свешников, — что с вами происходит?
— А что происходит? — Тюльпанов густо покраснел.
Михаил Владимирович не стал объяснять, допил кофе, закурил, избегая смотреть в глаза Тюльпанову, и облегченно вздохнул, когда в дверь постучали.
В операционной все было готово. Больной сидел на столе, свесив ноги. Профессор увидел сросшиеся второй и третий пальцы на левой ноге. Особая примета. Вообще весь он, Коба Сталин, состоял из «особых примет». Левая рука сантиметра на четыре короче правой. Ограниченная подвижность в области плеча.
«Ни с кем его не перепутаешь, — заметил про себя Михаил Владимирович, — интересно… до переворота он был вне закона, много раз бежал из ссылки, пользовался чужими паспортами. Как ему удавалось бежать и скрываться с такой внешностью? Кажется, он даже умудрялся свободно ездить за границу, на партийные съезды».
Анестезиолог подошел к Михаилу Владимировичу и шепнул:
— Отказывается от общего наркоза.
— Невозможно. Под местным я резать не буду, — громко сказал Свешников.
— Будете, — Коба уставился на профессора.
Верхние и нижние веки были мясистыми, тяжелыми. Радужка красно коричневая, с огненным отливом по краю. Зрачки вдруг показались Михаилу Владимировичу не круглыми, а прямоугольными, как у козла. Этот эффект завораживал, впрочем, длился всего мгновение. Игра тени и света.
— Я вижу, вам лучше, боль утихла. Так бывает иногда, от страха перед операцией.
— Не верно. Режьте, но спать не буду под вашим ножом, — он оскалился, из под усов показались редкие прокуренные зубы. — Вы будете резать, я терпеть. Поглядим, кто кого, господин Свешников.
Михаил Владимирович затылком почувствовал, как напрягся позади него Тюльпанов, когда прозвучало плохое слово «господин».
«Азиатище шутить изволит, — печально вздохнул про себя Михаил Владимирович, — за куражом прячется страх.
